Если это -- "портфель", то да будет так, но от этого "портфеля" я отказаться не могу, потому что в нем -- верю и знаю! -- жизнь, свобода и смысл всякого человека, имеющего счастье быть писателем. Творчество -- не бирюльки, талант -- не игрушка. Салтыков определял когда-то русский талант как пустое место, на коем, глядя по обстоятельствам, возрастают с одинаковым удобством -- хочешь, пшеница, а хочешь, чертополох. Горькое слово это в наши горькие дни особенно тягостно. Нигде, как в России, не встречаешь "талант" так часто, а, следовательно, с меньшим изумлением и с большим скептицизмом. Талантов -- пропасть, а прикладного толка в них нет. Живет талант -- в свой талант. Дела нет, цели нет, задач нет, энергии нет, линии нет, выдержки нет, знания нет, дисциплины нет, цельности нет. И, в конце концов, чуть не поголовная характеристика, грустная, как эпитафия: "Талант-то талант, да -- черт ли в нем?"
Исключений мало. Хотелось бы очень считать между ними громадное природное дарование Л.Н. Андреева. Великолепно расцвело смолоду прекрасное древо его таланта, и жалостно смотреть, как в 35 лет оно осыпается весьма эффектным и ярким пустоцветом "Фаустов для малограмотных". И повторяю: пустоцвет "Тьмы" и пр. -- такого сорта, что еще приходится радоваться, если оно только пустоцвет, то есть литературная ошибка без последствий, а не носит в себе завязи, потому что иначе должно было бы прямо отнести его к разряду противообщественных, противо-культурных,-- следовательно, регрессивных,-- следовательно, вредных. Для г. Читателя невыносимы мои слова, что "Тьма" -- вода на мельницу "Нового времени". Что делать! Придется перенести. Советую г. Читателю достать и прочитать покойного Жителя. Большой был талант в своем роде и тоже спутанный, испуганный, озлившийся, изнервленный, да еще и неудачник. В мрачном задоре воплей Жителя г. Читатель не раз услышит "мнимоанархические" ноты будущего воя и рева "Тьмы". И -- очутись на месте героя "Тьмы" Житель -- он, вероятно, вел бы себя именно так, как воображает своего "революционера-террориста" г. Андреев.
Г. Читателю кажется "смешною и вместе раздражающей самая постановка вопроса о "лагере" Л. Андреева в настоящий политический момент". Смешною и раздражающей... "Что-то смех твой не смешон выходит!" -- говорит Бессудный в комедии Островского "На бойком месте". Если постановка вопроса смешна, то -- что же ею раздражаться? Если она раздражает, то, значит, смехом от нее не отделаешься, и смех будет, как французы говорят, желтый. И о каком же "лагере" Л. Андреева может возбуждаться вопрос, как не "в настоящей политический момент"? О прошлом? Да мы его знаем и помним с любовью и благодарностью, он создал и определил г. Андреева, он поставил его в немногочисленный разряд писателей-символов, чьи имена неразрывно связаны с освободительным движением русского духа. Что же спрашивать о том, что знаешь -- может быть, лучше самого г. Андреева знаешь? О будущем? Да в состоянии ли, по нынешним качаниям г. Андреева, предполагать его не только мы, но и сам-то г. Андреев? В карете прошлого никуда не уедешь, а будущее -- темная вода во облаках небесных. В настоящий же момент автор "Саввы", "Тьмы", "Записок", "Проклятия зверя", "Черных масок", "Царя-голода", "Анатэмы" является вопленником отчаяний, понижающих политическую энергию эпохи. В рабском ужасе перед смертью он сам не замечает (надеюсь), как сделался очагом заразы панического страха, как заработал на общественный испуг и реакцию. Савва, раздавленный одноруким стихийным Иродом, ничтожный герой клеветы под названием "Тьма" с пощечиною проститутки на лице, "Царь-голод" и "Анатэма", два противосоциалистических трактата для сцены,-- вот творческие вдохновения г. Андреева в его настоящем моменте. Никто не препятствует г. Андрееву творить "во внелагерном, вневременном, внепрограммном" все, что ему угодно и как угодно. Но лагери, время и программы не только имеют право, но обязаны рассматривать это "внелагерное, вневременное и внепрограммное" с точек зрения насущной целесообразности и реальной правды и, когда последние нарушаются, лагери, время и программы должны протестовать и бороться.
Почему г. Читатель думает, что Ницше для меня непреложный авторитет? "Завзятым погромщиком" я никак не могу считать его, потому что, сколько мне известно, Ницше никаких погромов не устраивал, ни проповедовал. Но склоняться пред его "трактованием права сильного" я никогда не чувствовал ни желанья, ни надобности, ни возможности. Ницше,-- очень большой диалектический талант и философ-поэт, дающий много эстетического наслаждения и материала для логической гимнастики,-- для меня любопытен, главным образом, как "человеческий документ": наглядный исторический результат побед германского единства, типический фокус гордого гения, могучей расы с не менее типической аберрацией. Ницше очень интересно изучать как сложный и мощный организм-оригинал и талант-уникум, но подчинять свою мысль Ницше мне не случалось. А очень часто -- хотя бы именно в области "права сильного" -- этот "систематически безумец" представляется мне весьма лукавым и антипатичным софистом, философом-провокатором (не в политическом смысле слова, конечно), Мефистофелем первой части "Фауста", когда черт дурачит ученика, и второй части, когда он пожинает плоды посева, внимая тому же ученику, но уже в самодовольной метаморфозе бакалавра. И, слушая русских ницшеанцев, не раз случалось мне вспоминать заключительное двустишие этой оскорбительно-насмешливой сцены-пародии:
Bedenkt: der Teufel der ist alt,--
So werdet alt, ihn zu verstehen! *
* Подумайте: дьявол -- он ведь стар,
Так станьте старыми, чтоб его понять! (нем.).
Кроме того, ницшеанство Ницше и русское обывательское ницшеанство, выращенное в огромном большинстве скверными переводами этого блестящего писателя и рыночными о нем брошюрами, имеют между собою весьма мало общего. Но об этом я уже довольно писал (см. мои сборники "Современники" и "Против течения") и не стоит снова уклоняться в ту же сторону. К слову отметить: никто глубже и сильнее не понял трагикомедии русского доморощенного ницшеанства, воспитанного по подстрочникам с полною верою в словарь Макарова и опечатки, чем именно Л.Н. Андреев в великолепном рассказе своем о "Сергее Петровиче".
Щедростью, с которою г. Читатель расплачивается памятниками классической литературы в обмен на произведения г. Андреева, он заставил меня перечитать многие из них и в том числе "Мысль". Я читал эту вещь при выходе ее в свет, в 1902 году, и, хотя сохранил о ней очень отчетливое и приятное воспоминание, но теперь, семь лет спустя, решительно не мог вспомнить глубин, коими г. Андреев посрамил там Фауста, Манфреда, Гамлета и Каина. Перечитал с вниманием и опять с большим удовольствием. Это хороший и сильный психологический этюд, сделанный молодо и эффектно, и с единственным недостатком всех молодо-эффектных психологических этюдов: отсутствием внутренней оригинальности. Это превосходные, вдохновенные вариации, которые изобрести и разыграть мог только большой и крупный талант, но -- не темы, а вариации. Думаю, что совсем излишне тревожить из-за доктора Керженцова тени столь старых стариков, как Фауст, Гамлет, Манфред и Каин. Родственники ему найдутся гораздо ближе. Доктор Керженцов -- герой "Записок из подполья", поучившийся у Ивана Карамазова вседозволенности с бульшим успехом, чем Смердяков,-- слыхавший о теории доктора Крупова, внимательно прочитавший уголовные рассказы Эдгара По и фантастические рассказы Мопассана. До Андреева у нас был искусный и довольно сильный художник, большой мастер на подобные смеси-вариации по канве уголовных тем Д.П. Ахшарумов. Накануне Андреева маленький, угасший в огромной тени Чехова ученик и подражатель его, но несомненно талантливый и с оттенком оригинальности художник -- г. Будищев. Симуляция сумасшествия, действительно, сумасшедшим преступником -- общее место с Гамлетовых времен. Негодяйство и нравственное разложение, скрывающие в себе, как жемчужину в комке грязи, большую идею, гениально освещены Альфредом де Мюссе в "Лорензаччио". Но Лоренцо Медичи действительно носил в себе большую идею, и Альфред де Мюссе показал нам ее, тогда как г. Андреев отпустил свою публику с невыполненным обещанием -- "на посуле, как на стуле". Нельзя же считать за "мысль" методическую злость сумасшедшего; не "мысль" -- и смерть, которая в конце рассказа глядит на судей из глаз Керженцова; не "мысль" -- декламации о взрывчатом веществе, которым надо разрушить землю за многобожие, при незнании истинного Бога. Слыхано-переслыхано все это и уж куда как не ново! Не токмо на иностранных языках, но даже и по-русски разговаривали еще жесточе.