-- Уходи! -- истерически кричит о. Василий в алтаре, напуганный смертным страхом -- непостижимою близостью сверхъестественного,-- представитель формальной, внешней, буржуазной веры, староста Иван Порфирыч. -- Ты зачем каждое утро тут выкидываешь? "Молюсь, молюсь..." Так не молятся. Ты жди, ты терпи, а то "я молюсь". Поганец ты, своеволец; по-своему гнуть хочешь. Ан вот тебя и загнуло: где Семен? Говори, где Семен? За что погубил мужика? Где Семен, говори!
-- Пойди вон из алтаря, нечестивец!
"Пунцовый от гнева, Иван Порфирыч сверху взглянул на попа -- и застыл с раскрытым ртом. На него смотрели бездонно глубокие глаза, черные и страшные, как вода болота, и чья-то грозная воля выходила оттуда, как заостренный меч..." То были глаза человека, уже вырастившего веру свою до непреклонного совершенства, до непременного чаяния чуда, до сознания своей способности произвести своею верою чудо и необходимости его произвести. И вот -- когда Семена принесли в церковь отпевать,-- о. Василий простирает руку к гробу:
-- Тебе говорю, встань!
Паника охватила народ, церковь опустела, а безумный священник остался один -- пред гнилым трупом и с галлюцинациями,-- вновь, единым моментом сокрушенной -- веры... И бредится ему, что в гробу -- не Семен, а враг его, сын его,-- торжествующее, издевающееся над жаждущим веры духом,-- грязное, подлое тело, страшный полузверь, идиот. И в паническом ужасе бежит о. Василий из опустелой церкви по опустелому селу, под раскатами страшной грозы,-- бежит, бежит,-- и, когда потом нашли его мертвым, то и, закостенелый, "в своей позе сохранил он стремительность бега", как те помпейские несчастливцы, которых обличает нам теперь гипс убегавшими от пламенной лавы и пепла из жерла Везувия.
Думаю, что уже этого пересказа достаточно, чтобы видеть, насколько сильною темою задался Леонид Андреев и как сурово и смело он за нее взялся. В выполнении темы он неровен: рассказ идет зигзагом, талант автора то поднимается на острые, прекрасные высоты, то падает в низменности протяженно-сложенных длиннот. К сожалению, чересчур длинно рассказана и самая знаменательная по замыслу сцена повести -- попытка воскресить мертвого. Факт глубоко значителен и страшен сам по себе и, чем короче будут тут слова, тем грознее выступит вперед суть содержания: угрюмые контрасты веры и действительности. А г. Андрееву как будто не верится, что он простыми средствами напугает читающую публику так же, как напугалась мужицкая толпа в селе Знаменском от одной мысли, что воскреснет мертвец. И вот он громоздит ужасы, страхи, инфернальную обстановку до тропически-театральной грозы включительно. Признаюсь, что гроза эта значительно испортила мне впечатление прекрасной повести молодого московского писателя. Что за бутафория? К чему "Роберт-Дьявол" и "Замок Красной смерти" в селе Знаменском? Театральный гром, позирующая паника, свист шелкового ветра и оркестр tutti: {Все (ит.; исполнение всем составом оркестра).}
Demoni fatali,
Fantasmi d'orror,
Del regno infernale
Plaudite al signor! *