* Роковые демоны.
Фантасмагорические ужасы.
Подземное царство
Рукоплещет синьору! (ит.)
Право же, можно было и проще, много проще, без оперы. И раз без оперы,-- тем более без "Роберта-Дьявола", которого так ненавидит Ф.И. Шаляпин,-- а ему-то ведь и посвящена "Жизнь Василия Фивейского"!
Зато психологическое движение повести не оставляет требовать от автора ничего лучшего. Все действующие лица его -- о. Василий, попадья, дочь Настя, староста Иван Порфирыч, старуха-исповедница, радостный бытием своим Семен Мосягин -- дышат жизнью и неизменно понятны всякому последовательно в каждом душевном переливе своем: лепкие ясные фигуры, чувствуемые читателем, словно он их осязает руками. Описательное дарование Андреева очень велико. Краски, рисунок, дух жизни, объединяющей человека с природою, он передает с чуткостью художника-пантеиста, как талант-зеркало для таинств единой мировой души. Во мраке безумия, охватившего "жизнь Василия Фивейского", плывут яркие пятна стороннего света -- отблески внешней жизни "не мудря",-- простодушной и незлобливой. Как хорош вышел весь Семен Мосягин -- начиная с кроткой, покорной его исповеди и до самого того момента, когда -- лежит он, и "широко открытый рот с чистыми и ровными, точно по нитке обрезанными зубами, был туго набит золотистым песком; и по всему лицу, по впадинам глаз среди белых ресниц, в русых волосах и огненно-рыжей бороде желтел тот же красивый золотистый песок". Как хороши таинственные утренние службы о. Василия в зимней церкви, когда он и старый псаломщик стоят предстателями за мир -- одни, лицом к лицу с Богом!
Идиот как условный, придуманный символ-контраст, воплощенное разрушение духа, телом отзывается мелодраматическою выдумкою, что особеннохказывается в сцене, когда он подает бессмысленные реплики отцу, читающему вслух историю слепорожденного. Но -- на заднем плане этой мелодрамы -- г. Андреев бросил такую эффектную и правдою проникнутую декорацию зимней деревенской ночи с глумливым безобразием метели, вьющейся над измученною землею, что перо не поднимается судить его строго. Все ведь живет тут -- вокруг о. Василия и его идиота -- серый глаз ночи, тесовые стены, пузатый белый колпак лампы... и звуки, звуки! Со времени "звуков набата" -- старой и буйной картины Маньяна -- не чувствовал я в искусстве более сильной передачи звукового впечатления живыми образами, чем в той борьбе колокола с метелью, которую рассказал теперь Леонид Андреев... И тяжел заключительный аккорд этой звуковой симфонии о беспомощной борьбе человеческого добра с вихрями стихийной злобы:
-- Зовет блуждающих колокол и в бессилии плачет его старый, надорванный голос. И она качается на его черных слепых звуках и поет: их двое, двое! И к дому мчится, колотится в его двери и окна и воет: их двое, их двое!
Двое: один человек-дух, устремившийся верою быть мощным ангелом, другой -- дикая плоть, опущенная животностью ниже черта. И они -- двое: лицом к лицу. И они не могут остаться друг без друга: органически связаны и дышат друг на друга смертью... И это страшно!
* * *