-- Цто гелать? Ницего не гелать -- принимайте Судьбу, так прихогит, против судьбы не пойгти!
А Дросида, видя мое великое волнение, согласилась ради меня остаться еще на несколько суток в Одессе. И назавтра вышел у нас с нею большой разговор. Прямо поставила мне вопрос:
-- Скажите, барышня: что вас больше антиресует -- с Галактионом повенчаться или чтобы младенца обзаконить? Потому что -- видите: обстоятельства подошли такие, что надо выбирать то или другое, а вместе соединить нельзя.
В ответе она едва ли сомневалась -- так, для прилику спрашивала, чтобы договориться до конца и не оставить на себе никакой ответственности: на всех-де "i" точки были поставлены явственно и тобою приняты, так, если недовольна, вини самое себя, а не меня!
Мое же настроение она поняла превосходно.
Престранное оно было. Когда, бывало, скучно от тягостного ожидания или теремной замкнутости в приюте либо больно от шевеления ребенка внутри, овладевала мною тупая, узкая, сосредоточенная тоска, и в эти минуты не оставалось у меня иной мысли, кроме раскаяния в нелепой своей связи. Сижу, хожу, лежу -- все думаю: "За что я страдаю и буду страдать?"
По чувству справедливости сперва обвиняла себя одну: "Не черт тебя толкал связаться, сама была дура -- ну и кайся!"
Но в каждом человеке силен инстинкт самооправдания, а уж в нашей сестре, виноватой женщине, в особенности. И не замечала я, как этот окаянный инстинкт перевел меня от нападок на самое себя к нападкам на Галактиона.
Занялась делом, которое всего опаснее для отношений между женщиной и мужчиной: арифметикой чувств. Взвешивала сумму позора, лжи, неприятностей, скуки и болезни, полученных и ожидаемых мною от связи, с наслаждением, подаренным ею, и в сравнении что дальше, то больше увлекалась, преувеличивая свои огорчения и унижая приятности. Ни любви, ни страсти, только стыд сознания, что вот зачем-то принадлежала мужчине и скоро буду иметь от него ребенка. И это назойливое, недоумелое "зачем-то" всего обиднее, потому что, если не знаю, зачем, то -- кто же я выхожу? В самом деле, блудница, что ли, как зачисляет меня наглая чернохвостница, "маменька", мать Пиама? Нет, это уж очень оскорбительно -- за что так? Надо себя пожалеть! И опять, как в январе, явилась потребность насильно уверять себя, что нет -- я люблю. Только с непрошеною -- против воли -- догадкою: "Да, любить-то я, пожалуй, люблю, но какая же я была дура, что полюбила!"
Слова Дросиды, что я конфужусь своего жениха-любовника, а пожалуй, временами и противен бывает он мне, метко попали в цель и глубоко в душу запали: почву, значит, благодарную нашли!.. И пошло это злое семя развиваться и расти не по дням, а по часам. И никакая Дросида уже не была в том виновата -- сама себя подгоняла, дразнила и пришпоривала. Да так, что вскоре чувство свое как бы наизнанку вывернула. Уже стало теперь стыдно не в том сомневаться, что была ли любовь, и не к тому заключению приходить, что любви не было,-- наоборот, начало казаться, что стыдно то было бы, если бы любовь была.