К кому? За что? Глупое телесное падение -- и все тут. Грех, безумие, мерзость -- да! Но уже наказана ведь! Искупаю! Ребенок -- мое возмездие и искупление. Дальше-то зачем же? Какой может быть брак, если уже теперь вся наша связь вылилась для меня в одно чувство -- досадного удивления, как она могла приключиться?
Что ни вспомни, отвратительно. Лисья нора, лестница, кухонька, запах полосатой стены... брр!.. А пуще всего -- он. Представляла себе в воображении его фигуру, лицо, руки и едва себе верила, что это тот самый человек, которому я принадлежала.
"Как можно было любить его? И он... как он смел подумать, что я его люблю?"
И знаете, понравилась возможность выгородить себя из греха -- в своем падении-то. Опять схватилась за старое: "Пьяную взял! Я -- жертва, взятая силою! Не теперь только сделался он мне противен, а всегда был -- лишь на гордости женской не хотела в том сознаться, что живу с ним по принуждению, обманывала себя и его".
Твердила да твердила такое, да и дотвердилась до того, что уверила себя,-- понравилось! А как уверилась, такая тут вспыхнула во мне злоба... сама себя не узнаю: я это или не я? И, как подумаю, что вот ради ребенка надо мне закабалить себя в супружество с мерзавцем (я уж и до таких определений дошла!), меня загубившим, которого я ненавижу... Как подумаю, что вот такая я, благородная и великодушная, приношу себя в жертву -- он и тут, "мерзавец", оплошал: угораздило его некстати шею себе сломать, и жертва моя принесена быть не может, и ребенок останется, как хохлы говорят, "байструком"... Как подумаю, всю меня поведет злобой, и -- все месяцы спокойно носила, а тут припадок за припадком! Обмираю, свет из глаз теряю, три раза упала -- счастливо пришлось, что на мягкое...
Все это свое внутреннее кипение-бурление я выносила в себе в одиночку, молча, не ища советов и участия. Но втихомолку придумала в своей полоумной ажитации штучку, которая если бы удалась, то, как ни плачевно обвернулась моя позднейшая житейская судьба, а, пожалуй, могла бы обернуться и еще много хуже.
Когда я только что прибыла в Одессу, рассказала мне гречанка историю, как гостила у нее некая барышня из Херсона, соблазненная заезжим актером-гастролером. Скрывая от родителей, тоже доскрывалась до того, что для аборта поздно. Папенька с маменькой надавали дочке пощечин и отправили ее в Одессу к гречанке на тайные роды. Напутственные пощечины барышне очень не понравились, тем более что она предчувствовала: это только задаток, данный с осторожностью, в уважение ее беременности, а настоящая-то расплата предстоит по возвращении.
Но была у барышни тетенька в Николаеве, которая ее крепко любила и очень жалела,-- женщина с состоянием. Вот она прикатила в Одессу да, пошептавшись сперва с барышней, потом с гречанкой, и устроила племяннице в три темпа полную гуляй-свободу. Нашли где-то, чуть ли не в порту, среди босячья, опустившегося дворянчика хорошей фамилии и сторговали его, чтобы повенчался с барышней, и -- сию же минуту ей на руки отдельный вид на жительство с правом выезда за границу.
Так и сталось. Превратилась беззаконная мамзель в законнейшую мадам, родила законнейшего младенца, а от счетов с папенькой-маменькой и от возможных претензий купленного супруга уплыла в Константинополь, Афины, Италию и так далее.
И вот вскочило мне в голову: "Так бы и мне!"