Галактион, однако, заметил, поднял на меня глаза -- совсем, вижу, влажные.
-- Вы что сказали?
-- Я ничего не говорила. Хотела только... да ни к чему.
Он опять уставился на ребенка. А со мною сама не знаю, что творится: льется мне в душу из колыбели Артюшиной тепло какое-то. Любо мне стоять вот так у изголовья спящего ребенка, моего ребенка; нравится, что Галактион присел к нему с таким чистым, преданным, отцовским лицом; и невольно просится-стучится в сердце мысль: "А ведь покуда есть на свете Галактион, Артюшка мой не будет одинок и беззащитен... Да и я..."
Но о себе опять спохватилась, что этого нельзя, что тут кончено. Однако чувствую: умиротворилось мое гневное сердце, нет в нем недавней дикой ненависти и неправого презрения, и брезгливость эта, знаете, чувственная, что бушевала во мне месяцами, тоже как-то примолкла и пошла наутек, будто таяла... "За что,-- думаю,-- разобидела я его? Развоображалось невесть чего. Человек как человек. Да еще какой хороший человек. Эх ты, Лили! Капризюлька!"
И не утерпела, сказала ему, хотя и будто сердито, через силу:
-- Он на вас похож... вот что я вам сказать хотела... Галактион обрадовался, так и расцвел:
-- Разве?!
-- А вы сами не видите?
Слышу: и голос мой не тот, и он слышит... Оттаял голос, теплая струя в нем заходила, умильная струна заиграла... Д-да-а...