-- По крайней мере,-- умоляю,-- скажите мне, каким образом, откуда вы узнали?
-- А это,-- говорит,-- я тебе, Лиляша, открою тоже там, куда мы теперь высочайше проследуем.
Позвонил. Человек входит, а он, бесстыдник, меня с колен не спускает, железной лапой стиснул. Едва я успела от срама лицо спрятать. Швырнул слуге двадцатипятирублевку.
-- Сдачи не надо и -- проводи коридорами... понимаешь?
Опять крепко сцапал меня под руку и поволок. Жива я или мертва? Не я иду, ноги несут. Кружим лабиринтом каким-то. А он меня тащит, а на ухо мне черт знает что говорит!.. Вот он, сон-то мой в Марфине, когда сбылся! Вот он, какой "Эрмитаж" был мне напророчен! Истинно уж сатир в пляску волочит и -- "сотворим прелюбы"! Только тогда-то во сне я козлоногого беса ногой в пузо отпихнула и опрокинула, а теперь тут, наяву -- ах ты, Господи, да что же это за наслание такое?! Словно я не живой человек, а лайковая кукла...
Но надо правду сказать: Беляев на сатира с картины не походил нисколько, а был собой молодец хоть куда, и если бы не вел себя такой свиньей, то слегка пофлиртовала бы я с ним -- в другое время -- охотно... Но ведь дикарь дикарем! Как невольницу с торга в гарем ведет, разбойник! И еще издевается, острит:
-- Ты, Лиляша, как я замечаю, дичок: в наивности застряла и любопытства к мужчинам мало имеешь. Вот я тебя просвещу и внушу тебе разнообразие вкуса... увидишь: много веселее жить станет!
Спросите меня: почему я шла за ним, как овца в стаде за козлом-вожаком? Почему не вырвалась, не барахталась, не кричала?.. А как вы думаете: часто ли наша сестра, молодая бабенка либо, того пуще, виноватая девушка с грешком, кричит, когда попадает нахалу насильнику в лапы? Скажу вам: на десять, может быть, одна. Чистая девушка, та, как не очень-то знает, чего от нее насильник добивается, непременно закричит, потому что от неведения в ней отвращение выше всякой меры и страх за самую жизнь. Это даже -- мне старушка одна богомольная показывала в Библии -- Священное Писание различает. Ежели на девушку нападал в пустыне насильник, то -- которая девушка докажет, что кричала, да ей никто не помог, насильника побивали камнями; а которая доказать не могла, то обоих...
Только позволю себе возразить-прибавить: в пустыне-то, у кочевых шатров или кибиток, дикарке, отбиваясь от дикаря насильника, кричать естественно и легко, потому что нет никакого срама. Ну а завопить на помощь нынешней женщине в коридоре или в кабинете сомнительной гостиницы -- ах, большое мужество и самообладание нужно, потому что срам скандала-то на насильника упадет перышком, а на женщину свинцом... Господи! Да вы только представьте себе картину: сбежавшихся официантов, скандалящего господина, посторонние случайные лица в качестве непрошеных благородных свидетелей -- еще, на грех, знакомый навернется,-- полиция, протокол, общее недоверие: ежели, мол, тут насилие и ущерб твоей добродетели, то какие же, с позволения сказать, черти занесли тебя в подобный вертеп в компании с подобным субъектом?.. Девять из десяти -- которая рассудком, которая инстинктом -- смирятся, скажут себе, как и я сказала: "Э, не убудет меня! Не умру я от этого и авось не слиняю! А зато тайну себе куплю, никто ничего не узнает, и жизнь моя потечет по-прежнему, как река в своем русле: муж или любовник спокойны, семья не осрамлена... А уж за обиду свою, дай срок, я с обидчиком, даст Бог, как-нибудь рассчитаюсь -- по-нашему, по-бабьему, по-незабывчивому!"
Лукреций-то, которые от таких причин закалываются всенародно, на свете немного. Но мало женщин, чтобы, претерпев насилие, прощали и забывали. Если, конечно, не самки, обрадовавшиеся именно вот тому, что, как Беляев изволил острить, кто-то им "внушил разнообразие вкуса...". Девушки, соблазненные и обиженные, те действительно к самоубийству очень склонны, а наши русские Лукреции умирают редко. А вот с ихних Тарквиниев, если бы я была агентом страхования жизни, то особенно высокую премию брала бы... За семь лет у меня в хору четыре девушки перебывали, за которыми в прошлом осталось, что они своих насильников малость покормили мышьячком: две на скамье подсудимых посидели и получили оправдание, а двум сошло с рук -- осталось шито-крыто...