Он засмеялся.
-- Ага! Вот что ее теперь больше всего беспокоит! Эстетическое недоумение! Душа моя, да уж не ревнуете ли вы? Вот была бы потеха! Ну, не прав ли был я, сомневаясь, будто уж так было скверно?
-- Оставьте свой безобразный цинизм... Довольно уж!
-- О женщины, женщины!-- сказал великий Шекспир, и совершенно справедливо!.. Но почему же, однако, должно было мне быть стыдно и противно? Особа эта несколько объемиста, но собою недурна -- следы этакой, знаете, хороводной красоты,-- ну и все прочее, чем может женщина доставить удовольствие мужчине, смею вас уверить, она имеет в совершенной исправности... Что это? Вы опять плакать?
-- Не могу я слышать, когда так... о женщине!.. Ах, Беляев, Беляев! Бог вам судья! Вот так-то вы и обо мне будете рассказывать какой-нибудь вашей очередной....
-- Лили, я уже имел честь заявить вам, что, как скоро мы покинем это убежище и расстанемся, все, что здесь произошло, вместе с вашим именем исчезнет из моей памяти. Наш грех -- до порога.
-- А зачем же вы о ней мне все рассказали?
-- Во-первых, потому, что чувствую к вам симпатию и хочу снабдить вас кое-каким оружием против вашего несомненного врага. Вы котенок, а она продувная шельма и скотина. Я не охотник до женщин-скотин, а люблю им, passez le mot {Простите за выражение (фр.).}, пакостить. Во-вторых, она моя кредиторша, и преподлая, скажу вам, кредиторша, такие проценты лупит... уф!.. Стану я церемониться кредиторшей! Платя Шейлоковы проценты, да еще буду я обязан соблюдать ее амурные секреты? Pas si bête, ma belle! {Не такой я дурак, моя красавица! (фр.)}
-- Ах, Беляев, какая вы, право...
-- Дрянь скажете? Ей-Богу, неправда. Мерзавец так мерзавец, но не дрянь.