-- Нет,-- говорит,-- Лили, не только ничего не выиграл, а, напротив, даже довольно много проиграл, и чин на мне прежний -- из двенадцати овчин отставной козы барабанщик. А с чего я так распрыгался, и сам не знаю: прыг нашел... Где Дросида?.. На-на, тетенька, получай деньги, катай на Воздвиженку к Мора за шампанским и фруктами: кутнем, Лили, устроим себе лентовскую Кинь Грусть!
Никогда не видала его в таком резвом настроении! Даже меня, хмурую, развеселил. И очень рада я, что спала с него отчего-то эта черная мара, которая лежала на нем многие месяцы и, признаться, частенько меня пугала: нет-нет да и вспоминалось, как Корсаков предостерегал меня на счет его нервной потрясенности.
За ужином, который Дросида привезла от Мора, рассказывает:
-- Весел я, Лили, от такой глупой причины, что и признаваться совестно... Всего каких-нибудь два часа тому назад я был мрачнее тучи, потому что действительно сегодня поутру биржа укусила меня маленько, а я этого терпеть не могу. Даже не столько из-за потери, сколько -- зачем счастье изменяет, а ум не сосчитал? -- не люблю!.. Обедали мы с Мишкой Фоколевым в Ново-Троицком, неприятных людей там встретили... окисла душа... Не то те напиться, так не пью, не то те удавиться, так будто обидно!.. Пришел домой, стою у окна, во двор гляжу без всякого соображения... А во дворе, знаешь, две собачонки лохматые, генеральшины, что в бельэтаже, охотятся за дворниковым котом. Здоровый такой котище, серый, хвост трубой... Он от них дерет, дерет, а, заметно, всерьез их не принимает. Они на него насядут, вот-вот схватят и лают с радости, как кококольчики звенят, трещотки трещат. А он вдруг обернется к ним, сядет на задние лапы -- собачонки струсят и отскочат: такой выразительный кот!.. Однако, долго ли, коротко, ли загнали они его в глухой угол. И сели все трое, смотрят друг на дружку. Они броситься не смеют, ему некуда уйти. Сидят и сил набираются, потому -- серьезной трепки надо ждать, полетит шерсть клочками!.. И вдруг, Лили, понимаешь -- ха-ха-ха!-- этот черт-котище -- ха-ха-ха!-- как изогнется дугой, как изгорбатится, глаза -- угли каленые! Да одну по морде лапой раз! Другую по морде лапой два! Да одним скоком через них и пошел драть по двору!.. Молния! Я тебе говорю: сущая молния, Лили!.. А те-то дуры как рванулись вперед, не удержались с разбега и сшиблись в углу мордами, и обе обиделись и давай друг на дружку брехать... Ха-ха-ха!.. И, понимаешь, стало мне на них ужасно смешно, и вот с той самой минуты хожу я в веселом духе, и чрезвычайно как мне мило все, что вижу, и жизнь замечательно как приятна и хороша... Так что вот даже не выдержал, захотелось мне с тобою поделиться этим моим блаженством... Прелесть, как хорошо!..
-- Очень рада и поздравляю тебя,-- смеюсь ему,-- но немного же тебе, однако, надо, чтобы блаженство добыть...
Блаженствовал он так с полчаса. Говорил -- не заикался, лицом почти не кривлялся. Только -- от шампанского, что ли, хотя выпил он всего полстопки,-- глаза у него стали, как две яркие стразовые пуговицы и как-то недвижно остекленели... Болтает без умолку и даже остроумен... Но вдруг приостановился, смотрит на меня, бледнеет да -- как вскрикнет диким голосом:
-- Лили! У тебя волосы горят!
Я схватила себя за голову: вздор!.. А он -- бух со стула на пол и забился, изо рта пена... Хотя я свои фельдшерские курсы успела изрядно забыть, но не настолько, чтобы не узнать падучую... Вот так подарок! Кончился пир наш бедою! Этого только не доставало!
Прибежала Дросида и -- я сразу заметила -- не особенно удивилась. Принесла мою черную шелковую юбку, покрыла ему лицо. Перестал биться. Выждали мы, пока обморок не перешел в сон. Перенесли на мою кровать. Претяжелый был, оттянул все руки. Спит. Испугана я выше меры. Скверное зрелище, особенно когда близкий человек. Да и уж очень неожиданно. Третий год живу с человеком -- никаких признаков не подавал, не подозревала!
-- Ишь,-- говорит,-- скажите пожалуйста: вернулась!