-- Без долгих рассуждений и без малейших колебаний... Я и теперь не прочь бы...
-- Перестань, пожалуйста! Неприятно слушать.
-- Да с тобою очень уж жаль расставаться. Ужасно я тебя люблю, Лили. Так люблю, так люблю, что...
-- Лучше немножко меньше и не приходя в напрасное волнение. А то опять все лицо прыгает и в словах стал спотыкаться... Не надо, милый Галя! Держи себя в руках...
-- Да, не надо... в руках... Знаешь ли, Корсаков мне сказал, что лучше бы мне не иметь детей... Д-да-а-а... Выходит, Бог-то знает, что делает. Как мы роптали, когда Артюшеньку Он прибрал, а может быть, для нас горестно, а для него лучше... Передается оно... Вырос бы полоумным каким или преступником -- какое несчастие, а мне -- какой совести укор! Поди, и у меня-то оно -- через папеньку сумасшедшего... пьяницу... Вот-то пес проклятый! Небось дворянства своего мне не передал, а падучкой наградил, крокодил!
-- Да не волнуйся ты,-- уговариваю, а про себя думаю: "К моим мыслям пришел!"
-- Мать, как узнала, что это началось со мною, теперь увещевает меня: "Бросай ты все, Галактион, и иди в монахи -- это на тебе перст!.. В спокойствии жизнь кончишь и в почете от людей к Богу отойдешь..." Оно, что говорить, спокойно и даже довольно заманчиво... Веруя имею, тишину люблю, прихотями не набалован, в покаянии потребность есть... Да вот ты-то... Тебя очень люблю! И -- всяко, знаешь... и духом, и грехом,-- и, извини, может быть, покажется тебе, грубо скажу, но, по правде, не знаю, как больше... В монастырь ли идти с моим к тебе желанием всегдашним?.. Эх! А Корсаков говорит: "Детей не надо..." Эх!..
Помчалась я к Корсакову: нету дома, в больнице. Я в больницу -- только что уехал. Я опять к нему на дом: двух минут не застала, ускакал по визитам. Ах, несчастие!.. Соображаю: "Пятница. Вечером Сергей Сергеевич, наверное, будет у Эллы. Поеду к ней, останусь у нее обедать и пробуду до его приезда. К гостям выходить не буду: я же не в вечернем туалете. Переговорим где-нибудь в задней комнатке, и уеду".
Имела я обыкновение: если налетала к Элле на обед без зова, привозила ей торт или коробку конфект -- какие-нибудь сладости. И теперь заехала за тем самым к Трамбле. А там, глядь, сидят и угощаются шоколадом девицы Татаркины -- весь "Кабачок трех сестриц" в полном сборе, и при них три кавалера: два хорошо мне знакомых -- художник Костя Ратомский и Макс Квятковский, а третий какой-то долговязый драгун.
Барышни завизжали, захохотали, вцепились в меня, почти насильно усадили за свой столик. Трещат, как сороки, сыпят словами и смехом, как из решета, я едва успеваю слово вставить. Квятковский, не переставая, острит. Ратомский на скатерти и на салфетках рисует на всех нас карикатуры. Драгун на пари ест пятую порцию мороженого... Ералаш!