"Ну,-- думаю,-- сегодня же Элла будет это знать. Это ей урок: не фамильярничай со своей толстухой! Посадила себе -- ко всеобщему недоумению -- наглую хамку на шею, вот и вкушай сладкие плоды!"
А Ильке сказала:
-- Слушайте: Матрена Матвеевна, о которой говорите вы et tout le monde -- мой враг, ненавидит меня, и я, со своей стороны, очень не люблю ее. Но тем не менее должна по справедливости заступиться: она одержима столькими естественными страстями, что приписывать еще и противоестественные -- совершенно невероятно...
В порядке полчасиков да четверть часиков, да минуток с полминутками освободилась я от наянливого "Кабачка трех сестриц" и очутилась у Эллы только в двенадцатом часу ночи. Да и то лишь потому, что Макс Квятковский тоже ехал к Элле и вызвался меня доставить. Ах, и лихач же у него был знаменитый: Матвей от "Малого Эрмитажа" -- первый рысак на всю Москву... Восторг, а не езда!
Приехала я к Элле очень в духе. Должна сознаться, что часы, проведенные в компании "Кабачка трех сестриц", прошли приятно. Если бы они были не такие изумительные визгуньи, пискуньи, трещотки и хохотушки, то упрекнуть их общество было бы не в чем. Очень весело, но, безусловно, прилично. И интересно. Квятковский был очень некрасив собою, бедняжка, но зато умница и остроумен, как Мефистофель. Ратомский -- известный баловень женской Москвы, эффектный, почти красавец и -- весь талант. Долговязый драгун оказался князем Д., предобродушным и совсем не глупым малым, чего я никак от него не ожидала, когда он под немолчный хохот трех сестриц пожирал мороженое у Трамбле. За обедом было вино, но пили его очень умеренно -- у Эллы подавали больше, и, когда Гальцев обедал, все пустело. Было совсем прилично. Ни одного вольного жеста, ни одного очень вольного словца. Я наблюдала и удивлялась про себя: "Если Татаркины всегда окружены таким обществом и так проводят в нем время, то за что же они ославлены чуть не кокотками и "Кабачком трех сестриц"? Может быть, полно, и они -- не такие ли же напрасные жертвы сплетень "бабья-дамья", как я, горемычная? Да и об Элле, оказывается, вон какие напрасные мерзости плетутся!"
И невольно расположилась к ним симпатией и стала ласковою.
* * *
У Эллы вышло очень нехорошо.
Во-первых, я не ожидала такого блестящего собрания и, как вошла да увидала расфуфыренное "бабье-дамье" и самое Эллу во всем парижском великолепии, сразу сконфузилась, что я в утреннем визитном, а не в вечернем туалете. Во-вторых, обиделась (и имела на то право), что эта пятница, очевидно, званная, а меня Элла не пригласила. В-третьих, "бабье-дамье" мгновенно обложило меня полярными льдами, да и у Эллы в глазах мелькнуло неприятное выражение: "Ах, мол, как некстати!" Что касается Матрены Матвеевны, тоже по-своему расфуфыренной в пух и прах, то на ее толстом циферблате было написано самыми четкими буквами: "Черт тебя принес! Вот-то уж незваный гость хуже татарина!"
Если бы мне не надо было видеть Корсакова, я сию же минуту уехала бы. Но наш с ним разговор затянулся. Профессор подтвердил мне очень опасное состояние Галактиона. До смерти и сумасшествия далеко -- это он преувеличивает,-- но болезнь требует для него серьезного отдыха и телом, и душою. Детей? Да, ни одному эпилептику не следовало бы иметь детей. Да и вообще поняла я из намеков доктора, что Галактиону было бы полезно отлучиться от меня на некоторое время, чтобы успокоить немножко свою взбудораженную нервную систему. По правде сказать, этому докторскому совету я очень обрадовалась втайне: утомителен сделался полубольной Галактион, трудно с ним стало, а иногда и мучительно. Решила я во что бы то ни стало спровадить его из Москвы куда-нибудь на отдых и самой тем временем от него отдохнуть.