Беседовали мы в дальнем китайском будуарчике Эллы. Музыка и пение туда едва долетали. Слышала глухо, урывками, как Чернов пел вальс из "Корневильских колоколов", и невольно улыбалась, вспоминая, как Беляев передразнивал его в "Эрмитаже". Ах, странно люди цепляются один за другого, друг другу неведомо! Ну вот этот Аркадий Чернов -- ведь какую он огромную роль в жизни моей сыграл, а мы и знакомы-то не были!.. Без его гастролей в Москве, без его окаянного "Удалого гасконца" разве встретилась бы я с Беляевым -- со всеми затем последствиями -- ив тот день, и на всю жизнь?
Покуда мы с Корсаковым беседовали, Матрена Матвеевна раз пять заглянула к нам, так что профессор наконец окликнул:
-- Марья Матвеевна, вы -- меня?
-- Нет, нет, извините, не извольте беспокоиться... -- прогудела она, исчезая.
Но через минуту опять появилась, и как раз в то время, когда я, смеясь, говорила:
-- Почему вы, Сергей Сергеевич, зовете ее Марьей, когда она Матрена?
А он, смеясь же, отвечал:
-- Потому что ей так больше нравится. Имеет маленькую слабость не любить своего крещеного имени и предпочитает слыть Марьей. Слабость невинная и свойственная многим Матренам. Мария Кочубей в "Полтаве" тоже ведь на самом-то деле Матрена была. "Именем нежным Марии" ее Пушкин окрестил по поэтической вольности...
-- Что пушкинской Марии не пристало быть Матреной, с этим я согласна, но, когда на "имя нежное Марии" претендует восьмипудовая Матрена Матвеевна, это смешно...
-- Это уж ее дело. А мне почему не делать женщине удовольствия, если я вижу, что оно ей приятно, а мне решительно ничего не стоит?