Матрена Матвеевна имела благоразумие мне не показаться. Истерзала бы!
* * *
От автора
Разрыв с Эллою Левенстьерн имел для Елены Венедиктовны значение рокового порога. Переступив его, она очутилась уже на круто наклонной плоскости и начала опускаться медленно, но верно. Элла Левенстьерн при всем ее легкомыслии и позерстве была порядочна, интеллигентна, в свете ее считали немножко слишком "беззаконною кометою в кругу расчисленных светил", но -- своею. Она была принята всюду, где хотела, и у нее бывать полагали недостойным разве лишь какие-либо из ряду вон старомодные prudes'ки и скучные педантички из типа той родственницы-профессорши, которая так сурово доезжала грешную Елену Венедиктовну. Оторвавшись от Эллы, Елена Венедиктовна потеряла последнюю свою связь сразу и со светом, и с интеллигенцией. Не стало у нее почвы для встреч. А так как затвориться в домашний обиход с полубольным эпилептиком Галактионом она и не хотела, да по живости темперамента и общительности характера и не могла бы, то, вытесненная из одного круга общества, сделав несколько шагов по лестнице вниз, освоилась в другом.
Ею завладел "Кабачок трех сестриц" -- барышни Татаркины. В их развеселом обществе Лили прокружилась целый год. Я не буду останавливаться на этом ее времени потому, что в нем она не пережила никаких острых моментов, а общий быт веселящихся барышень -- soupeuses {Зд. иронич.: любительницы поужинать, содержанки (фр.). } -- был очерчен мною в "Марье Лусьевой", в тех главах, где эта двуногая овца втягивается развращающими ее своднями высокого полета в "омут веселья" золотой молодежи.
Главы эти в значительной степени обязаны своим содержанием рассказам Елены Венедиктовны. Но в "Марье Лусьевой" действие в Петербурге и носит петербургский отпечаток, а Елена Венедиктовна прошла свой предпроституционный стаж в Москве с отпечатком московским. Ни она, ни барышни "Кабачка трех сестер" не считали себя кокотками и действительно не были ими, так как не продавались телесно. И сводни за ними никакой не стояло, если не считать за таковую мамашу трех сестриц, почтенную мадам Татаркину, о которой была в Москве молва, будто с нее Островский писал Огудалову в "Бесприданнице".
Госпожа Татаркина действительно на Огудалову походила, как вылитая, но из дочерей ее не вышло ни одной трагической Ларисы. Все три были "попрыгуньи стрекозы" и в беззастенчивой стрекозиной грации простодушно и бесстыдно стремились к единому идеалу: выпрыгать, выпеть, выхохотать, выфлиртовать себе какого-нибудь состоятельного супруга. Или в крайнем случае обожателя, настолько капитального, что для него стоить рискнуть и побольше, чем стрекозиным прыганьем, песнями, хохотом, флиртом и легкими вольностями "совместного обучения", как острил их приятель и частный кавалер Макс Квятковский. Все три и достигли своей цели -- нашли-таки очень солидных мужей, кои, хотя на завтра свадьбы и чесали нисколько сконфуженно свои затылки, однако обрели в девицах Татаркиных жен очень милых, спокойных, хозяйственных и даже добродетельных. Из таких успокоенных, пометавшись, почти всегда выходит образцовое "бабье-дамье".
Елена Венедиктовна была старше сестер Татаркиных, но не имела их опыта -- того невинно-распутного опыта, которым награждает беспорядочное мужское общество особ, прослывших впоследствии с легкой руки Марселя Прево кличкою "полудевственниц", démi-vièrges {Юная развращенная девица (фр.). }. Матримониальных целей, ради которых они себя проституировали если не плотью, то моралью, она тоже не имела, так как, хотя и не венчанная, и не сожительствующая вместе с Галактионом, чувствовала себя все-таки "в некотором роде замужем". Иные из мало знакомых, считая их мужем и женою, так и называли уже Елену Венедиктовну -- мадам Волшуп. По некотором размышлении о том, что в качестве "Мамзели с фермуаром" лучше ей трепать ложное, не существующее в действительности имя, чем фамилию Сайдаковых, она стала сперва попустительствовать внушаемому ей самозванству, а потом и сама рекомендоваться, где было удобно, Еленой Волшуп. Что мало-помалу и знакомством было легко усвоено.
Отличала эту "Елену Волшуп" от Татаркиных также и гораздо большая материальная обеспеченность. Дела Галактиона Шуплова шли превосходно (Елена Венедиктовна уже и не интересовалась никогда, какие именно ведет он дела). Отказа в деньгах "содержанка" никогда не встречала и избаловалась в том очень.
"Кабачок трех сестриц" жил богемно и вечно зависел от щедрости своих друзей-мужчин. Елена Венедиктовна была среди них независимою, буржуазною и "импонировала" им как особа "устроенная", со своеобразным, но прочным и независимым положением. До известной степени они стояли теперь в том самом отношении к ней, как раньше сама она -- к Элле Левенстьерн. Она весело покровительствовала, "Кабачок трех сестриц" весело принимал покровительство.