-- Это он, выходит, барышня, сотню разменял: четвертную -- мне, три -- вам... расчетистый!
Я -- р-раз, бумажки -- пополам и на пол швырнула! Дросида ахнула, подбирает, бранится:
-- Зачем же рвать? Зачем бросать? Не хотите взять себе, я возьму... Хорошо, что не в клочки: склеить можно, в банке обменить...
А во мне дьявол! Дьявол!
И говорит-рычит этот дьявол из меня такие слова:
-- Разорвала и бросила не потому, что взять не хочу, а -- свези ты эти клочки ему, рафинадному идиоту, и скажи, что он, скотина, не знает, с кем имеет дело: "Мамзели с фермуаром" меньше двух сот под подушку не кладут...
Дросида и рот разинула. Воображала мне уроки давать, а я... вот так ученичка! Превзошла!
Все было скверно, все отвратительно, но, кажется, хуже всего было уходить из саврасенковской клоаки -- грязными, закопченными коридорами с вонью ватерклозетов, мимо слуг с каторжными рожами, которые, когда мимо идешь, будто тебя не видят, а на самом деле уже высмотрели в тебе каждую примету, каждую складочку, каждый бантик, каждую пуговку на перчатках, ботинках -- и запоминают на всякий случай: "Клидского полку прибыло! Новенькая! Бывайте почаще -- торите дорожку! Не забывайте нас, а мы вас не забудем! Узнаем в случае чего!"
Грязный, вонючий коридор. Грязная, вонючая черная лестница. Грязный, вонючий извозчичий двор...
Дросида самодовольно хвалится: