Словно, знаете, по тебе частый град идет -- только уж именно вот, как считают, в кулак величиною... И откуда только у мужчин в зверстве такое проворство берется?! Так и сыплет, так и молотит -- как ни вертись, что ни повернись, уже готово: попало по тому месту... Надо кричать, понимаю, да -- чуть было я пискнула, как он зарычит, без слов, зверем... Ужас меня задавил: инстинктом взяла, что, ежели закричу, то, прежде чем дозовусь на помощь, мертва буцу. Хочу жить -- надо терпеть; пусть бьет -- авось не забьет... А он колотит-молотит, словно я ему сноп на току или железо на наковальне... И верите ли, под побоями впала я в такое отупение, что уж и боли почти не чувствую, и только считаю машинально в уме, хотя, вернее, в безумии: раз, два, три... пять... десять... двенадцать... двадцать... Да еще чудится мне, будто в соседней комнате, куда Мишка-то вылетел, кто-то тихо-тихо смеется... И с того смеха мне и любопытно, и страшно, и горько: Господи, кому другому быть, неужели Дросида?.. И как-то, знаете, мысли в голове стали мешаться и затмеваться и глаза под лоб уходят...
И вдруг крик, визг: Дросида зеленее листа, глаза -- плошки, вцепилась скелетными руками в Галактиона и тащит его за пиджак прочь, шипит:
-- Сбесился ты? Каторжанином хочешь быть? Пошел! Пошел!
И как-то вертуном его, вертуном и выпроводила за дверь. Ко мне. Ахает что-то, руками всплескивает... А я -- в обмороке не в обмороке, потому что все вижу и слышу, но и не в чувстве. Потому что не доходит до меня -- словно я не я, а кукла моя.
А к нам звонок... другой... третий. Сильные, торопит кто-то нетерпеливый...
Выругалась Дросида, бросила примочки, которыми меня обкладывала, побежала отворять... Минутку спустя вбежала вихрем, пробормотала мне что-то, схватила платок на голову и опять умчалась... Потом уж я узнала: приходил дворник сказать, что -- пожалуйте, мол,-- господин Щуплов, который только что от вас вышли, в Гагаринском переулке, не дойдя бульвара, упали в припадке и бьется...
Покуда Дросида с Галактионом возилась и отправила его с нашим дворником на квартиру, я все время оставалась одна. Лежу -- боль начала входить в тело, ни рукой, ни ногой шевельнуть не могу: все отшиблено, всюду болит... Лежу, а хихиканье это злорадное, которое мне прежде чудилось, теперь будто уже не в соседней комнате, а возле самой постели...
И -- сон не сон, явь не явь -- наклоняется надо мною, вроде как маска святочная, харя Масленичная: красная, как огонь, толстая рожа со свирепо выпученными глазами -- и толстые руки берут меня за горло, и толстый свирепый голос гудит:
-- Что, стерва, будешь знать, как отбивать чужих любовников? Вся ты теперь в моей власти. Что хочу, то с тобой и сделаю. Вот только пикни, давну за машинку, и нет тебя. И в ответе не буду, потому что ишь как хорошо тебя твой хахаль обработал: всякое следствие покажет, что подохла с побоев... Так только греха на душу брать не хочу И рожи твоей смазливой травить кислотой не намерена, как иные дуры сгоряча поступают... А вот отведу я свою душеньку, насмеюсь, потешусь над тобою так, чтобы не забыла ты меня до гробовой доски,-- это ты, голубушка, получишь, получишь, будь в том спокойна, не сомневайся, получишь, не задолжаю тебе...
А я -- и от боли, и от страха, и чувствуя на горле ручищи ее -- как труп...