-- Чтобы убийцей не быть... Из своего-то тела душу вынуть -- все как будто смелее, чем из чужого!..
Не знаю, проникли ли Буластиха с Федосьей Гавриловной в тихую мою к ним ненависть, просто ли подсчитали к концу второго года, что я им не ко двору и не по публике, мало доходна,-- только стала я замечать, что они на меня поглядывают как-то особенно, не то чтобы враждебно, а так, будто с недоумением: "Куда бы нам этот ненужный хлам девать? Совсем она нам ни к чему, а выбросить даром жаль: все-таки на нее деньги трачены...
Испугалась я: не сделали бы надо мною какой-нибудь мерзости? Потому что у Буластихи была такая манера, что "барышню", которая поистаскалась и стала недоходна, она отправляла с какой-нибудь негодяйкой из своих сводень в провинцию на заработки,-- "гастролями" мы это называли. А сводня где-нибудь у черта на экране, от которой три года скачи -- ни до какого государства не доскачешь, и спустит беднягу -- перепродаст в публичный дом...
"Ну как,-- думаю,-- так-то и со мною?"
Дни, ночи волнуюсь: ах, что делать? Ах, как быть?.. Молюсь: Господи, пронеси беду! Матерь Божия, подай руку помощи! Дай знак спасения!
И вымолила-таки!
Пребезобразная была у нас афинская ночь. Купец-пряничник К. с компанией скандальничал. Мы, голые, вокруг него бегали хороводом, а он на нас из ведерка плескал шампанским.
И вдруг слышу я в его компании кто-то:
-- Ах!
И вслед за ахом молодой человек, блондин с бородкой, в золотом пенсне, берет К. за плечо.