-- Ты думаешь? -- будто сомневаюсь я и размышляю. А в голову стук новое подозрение: "Что это она как будто уж очень усердно выпроваживает меня из дому? Уж нет ли условьица между нею и ее почтенным родственником? Уж не известно ли ей, куда я на самом-то деле отправиться должна?"
Но Дросида и в том меня тут же успокоила:
-- Конечно, поезжайте. И мне заодно кстати праздничек дадите. Хочу, коли отпустите, проведать куму Марью Петровну...
-- Это которая у Дорогомилова моста лавочку держит?
-- Она самая. Сегодня у нее, на Василия Кессарийского, муж именинник, так очень звала.
Сплыла с меня и эта тревога.
-- Хорошо,-- говорю,-- будь по-твоему, поеду, рискну... Ведь, и вправду, в другой раз Маркони, пожалуй, не услышу... А ты, Дросида, уж, пожалуйста, на именинах-то не засиживайся очень...
-- Будьте спокойны: к тому времени, как вам быть из театра, дома буду, и самовар на стол... только поди вы-то вряд ли вернетесь: уж наверно Элла Федоровна, по прежним примерам, уговорит вас к ней ужинать -- там, как обыкновенно, останетесь ночевать...
-- Нет, нет! -- заторопилась я -- и напрасно слишком загорячилась!..
В предположении Дросиды не было ничего подозрительного: у Эллы Левенстьерн, очень богатой вдовы, большой моей приятельницы еще с гимназических лет, я заночевывала таким образом, как Дросида говорила, по крайней мере дважды-трижды каждый месяц. Но уж таково свойство виновной совести: в каждом слове чудится ловушка!