-- Тем лучше,-- пробормотала я, избегая глядеть на него. -- Если бы насмерть простудиться, теперь был бы самый лучший, самый желанный выход из моего ужасного положения.
-- Я смею надеяться, что нет,-- возразил он очень твердо,-- и полагаю, что ежели вы соблаговолите меня выслушать, то, может быть, вы измените ваше печальное суждение. Но прежде всего убедительно прошу вас позаботиться о вашем здоровье и надеть сухие чулочки... Не извольте стесняться: я покуда пережду в кухоньке.
Его прозаическое самообладание сбивало меня с толка, взвинченные нервы слабели -- словно заигранные струны сползали с колков... Рядом с собою на диване я увидела три пары шелковых дамских чулок: когда только он успел их подложить?!
-- Это что же? -- спросила я, стараясь вложить и в слова, и в тон свой как можно больше злого яду.-- Ваша удивительная предусмотрительность даже и на этот случай простиралась? Или вы приготовили мне их, как какой-нибудь павшей горничной, в подарок "за любовь"? Как бишь это говорится-то? Да -- "вещественный знак невещественных отношений"?
Не вышел мой саркастический удар. Галактион Артемьич отбил его невозмутимо.
-- Этого, Елена Венедиктовна, вы думать обо мне никак не можете,-- возразил он убежденно,-- против собственных мыслей говорите... А чулки -- моей покойной супруги: по кончине ее уже четыре года лежали без употребления. Выпрашивала их у меня тетка Дросида, да я не дал: не по чину ей носить такой прекрасный товар. И сам не знаю, зачем их берег,-- ан, вот и пригодились. Уважьте, Елена Венедиктовна, извольте надеть, успокойте меня за ваше здоровье.
-- И не стыдно это вам,-- оборвала я его с вызовом прямо в глаза,-- не стыдно вам предлагать вещи вашей жены девушке, которую вы опозорили?
Его сильно передернуло, но -- сдержался и, не отвечая, сказал:
-- Так я, Елена Венедиктовна, пойду. Убедительно прошу вас: перемените чулочки.
Я осталась озадаченная. У этого человека был какой-то особенный талант понижать настроение. В ответ на его фамильярную настойчивость мне следовало бы, конечно, вспыхнуть новым негодованием и поднять новую бурю. Но, должно быть, я уже слишком выкричалась и выплакалась: не было никакого подъема, никакой воли начинать сначала... Одно недоумение -- сознание, что положение мое пред лицом врага, столь невозмутимого, что даже и защищаться себе не позволяет, начинает делаться смешным.