-- Погодите,-- говорю,-- Дросида знает?
-- Можете быть уверены, Елена Венедиктовна, что, поскольку от меня зависит...
-- Оставьте. Не то. Допустим, что в вас я уверена. Я спрашиваю вас об этом не как обвинительница, а как сообщница. Как вы полагаете: знает она?
Он молчал и морщил лоб, видимо, впервые задумавшись над вопросом, который и его если не обеспокоил, то заинтересовал.
-- По совести отвечу вам, Елена Венедиктовна: не знаю. Не должна бы знать, откуда бы ей знать... Шума не было, света не было... Но, говорят, всякая чужая душа потемки, а Дросидина, скажу я вам, наипаче. Что она знает, чего не знает, этого постороннему носу не унюхать, если сама не скажет. Не девка -- могила! Однако если вы изволите опасаться насчет ее нескромности, то напрасно. У нее длинен язык только против тех, кого она невзлюбит, а без надобности она не болтунья, к вам же, сверх того, и весьма привержена. И, наконец, я имею большое влияние. Прикажу молчать -- будет свято.
-- Да,-- пробормотала я, очень удрученная,-- но если она знает, то, значит, тайное стало явным, секрет не между нами двумя, и я -- в зависимости от третьего лица, этой Дросиды вашей...
Он брови поднял, плечами пожал, руками развел.
-- Елена Венедиктовна! Осмелюсь повторить: ведь я же имею честь предлагать вам путь, на коем вам не будет надобности бояться ни тайного, ни явного, ни третьих лиц...
-- Ах, это вы опять с предложением законного брака? Я полагала, что после моего отказа вы будете настолько благоразумны и тактичны, что не вернетесь больше к этому нелепому вопросу.
-- Очень хорошо-с. Уважаю вашу волю и беру свои слова обратно. Но тогда будьте благосклонны, разрешите мне вернуться к другому вопросу: в таком случае, зачем же вам понадобилось нынешнее свидание и что, собственно, вы желаете от меня слышать?