-- Как зачем? -- пробормотала я. -- Чтобы объясниться с вами.
-- Очень понимаю-с. Но того именно и жду от вас: какого объяснения вы желаете?
-- Вы сами должны знать!
-- А если не знаю-с?
-- Тогда вы человек без чести и совести, с которым...
-- Позвольте, Елена Венедиктовна: это крик и брань, а не объяснение.
-- Да, не вы ли сами сейчас только, на бульваре, сказали, что нам необходим серьезный разговор?
-- И жду его, Елена Венедиктовна. И, со своей стороны, сделал к тому попытку, которую вы, однако, не изволили принять...
-- Опять вы начинаете?!
-- Да, помилуйте, Елена Венедиктовна! Надо же и мне моими темными мозгами уразуметь наконец сколько-нибудь, в каких позициях мы теперь обретаемся. Вину свою пред вами я признаю и считаю себя достойным за нее лютейшей казни. Желает казнить -- вот он я, в ваших руках, казните как хотите. Включительно до лишения жизни! Готов, слова против не скажу. И даже так-с, что вам не придется для того и акта никакого совершить. Достаточно вашего слова. Прикажите: Галактион Артемьев, нам с тобою на сем свете несовместно, уберись-ка ты на тот. Сделайте ваше одолжение! Завтра же меня не будет. Разве только на сутки отсрочки попрошу, чтобы отчетность по службе привести в порядок. А то, пожалуй, еще возникнут подозрения, не убился ли потому, что в конторе проворовался... Хотя мертвому оно не составляет различия, но все-таки неприятно, помирая, думать, что может быть понят за жулика...