Кончина М.Н. Альбова заставила перечитать его полузабытые повести, а чтение заставило забывших с изумлением увидеть, как много ему обязана происхождением и тоном своим литература девяностых годов, насколько он в ней -- "предок".

Да, предок, последний из предков. Последний из той великой школы, которую родила гоголевская "Шинель", и первым криком которой были "Бедные люди" Достоевского. Имя Достоевского -- порог, через который надо непременно переступить всякому, кто хочет говорить об Альбове. Его считают учеником Достоевского, подражателем и продолжателем. Доля справедливости в этом счете есть, и даже немалая, но все же он дает далеко не полную справедливость. Достоевский -- громадная, вездесущая фигура семидесятых годов. Он отразился решительно во всех живых силах тогдашней литературы, за исключением тех немногих, которые, кроме живости душевной, обладали в достаточной степени и рассудочной выдержкой, а потому умели, быть может, даже преднамеренно и не без насилия над собою, застраховаться от стихийных обаяний "жестокого таланта" и вступали с ним в почтительную, но острую борьбу за "властительство дум". Собственно-то говоря, значит, и в них тоже отразилась -- только перевернутым, отрицательным отражением. Конечно, Альбов не только отгораживал себя от влияний и отражений Достоевского с тою энергией, как сделали это, например, Михайловский, Глеб Успенский и Короленко, но в своих начинаниях даже прямо стремился примкнуть к школе великого сердцеведа или, вернее, открыть собою его школу. "День итога" с подзаголовком "Психиатрический этюд" даже посвящен им "великой тени Достоевского" -- самостоятельность для левого начинающего писателя весьма примечательная и, пожалуй, довольно вызывающая по тогдашнему отношению левой печати к автору "Бесов", "Братьев Карамазовых" и оратору Пушкинского праздника. И не только это посвящение, но и внешнее сходство литературных приемов так выразительно говорило о наследственности от Достоевского, что на Альбове, собственно говоря, повторилась, хотя и в меньших размерах, та же история, что при первом дебюте Достоевского. "Новый Гоголь явился!" -- восклицали тогда литераторы,-- и были не правы, потому что явился совсем не новый Гоголь, а "еще неведомый избранник", который у Гоголя взял только запевки, а песня от него зазвучала совсем иная. "Дождались Достоевского слева!" -- говорила публика об Альбове после "Дня итога" и была не права, потому что Альбов использовал небольшой арсенал внешних приемов, которыми одарил его юношеский восторг пред Достоевским, очень скоро, а тогда обнаружилась из-под чужой маски собственная добродушно-унылая физиономия молодого реалиста, в которой, если уж искать было литературной наследственности, то никак не от "жестокого таланта". Именно вот элемента "жестокости"-то, "страдающего мучительства" и не нашлось в таланте Альбова ни капельки. Если мы вглядимся даже в те работы его, где он "разводит достоевщину", как тогда выражались, еще на всех парах, то и в них замечательно сквозит одна подробность. Поклонялся и желал сознательно подражать Альбов Достоевскому послессылочному,-- глубинному автору "Преступления и наказания", "Идиота", "Карамазовых" и т.д., а слагалось у него удачно и само лилось из под пера подражание Достоевскому доссылочному, автору "Бедных людей", "Двойника" и -- самое позднее -- Достоевскому "Униженных и оскорбленных" и "Записок из подполья". Словом, по душе и характеру таланта Альбо-ва оказались подходящими лишь тот творческий период и те произведения, в которых Достоевский еще не развертывал в полной силе "жестоких" средств своего таланта и умел творить без нарочного мучительства или, по крайней мере, с мучительством малым, к тому же смягченным, скрашенным и затененным еще не изжитою сантиментальностью ("Униженные и оскорбленные").

Таков Альбов в "Пшеницынных", юношеском романе своем (1871), целиком вышедшем из "Бедных людей" и демократических песен Некрасова о скорбях петербургского мелкочиновничьего пролетариата. Близость альбовских "Пшеницыных" к Некрасову настолько тесна, что, собственно говоря, весь этот роман можно назвать прозаическим распространением знаменитой сатиры:

Частью по глупой честности,

Частью по простоте,

Погибаю в неизвестности,

Пропадаю в нищете...

Даже -- с классическим заключительным нравоучением:

А голодного от пьяного

Не умеют отличить!