Таков Альбов в "Дне итога" (1879), где подражание Достоевскому доведено до совершенной параллельности многих -- и притом главнейших -- сцен. Протестующий эпизод на пирушке у удачника Розанова -- близкий сколок, только модернизированный и демократически сведенный в студенческую среду, со скандала, устроенного героем "Записок из подполья" на товарищеском обеде удачнику Зверкову. Приход Кати Ершовой к полусумасшедшему Глазкову, несмотря на все желание Альбова приблизиться к Раскольникову и Соне Мармеладовой, остался опять-таки лишь на уровне Лизы и господина из подполья. Из "Преступления и наказания" взяты Скрыпкин -- оживший Разумихин и встреча с пьяною модисткою. Семья Вареньки хорошо знакома читателю из "Вечного мужа". И так далее. Технику "достоевщины" тут можно следить страница за страницею. Материал у Альбова свой, но льет он в чужую форму -- и нисколько не заботится того скрыть. А весьма может быть, и сам того не замечает.
Следующее крупное произведение -- "До пристани" ("Воспитание Лёльки" и "Сутки на лоне природы") -- уже значительный шаг вперед к творческой эмансипации. Конечно, и в "Воспитании Лёльки" -- не без "Неточки Незвановой", не без Нелли из "Униженных и оскорбленных", но прежняя откровенная "достоевщина" уже убрана рукою опытного мастера на задний план и гораздо больше чувствуется между строк, чем в самых строках. В последние она врывается по старой привычке, лишь когда соблазн так велик, а пример, оставленный Достоевским, так решительно и широко-типичен, что никак уже нельзя питомцу "достоевщины", не впасть в ее, так сказать, канон. Такова сцена, когда подлый и мелкий тиран, папа-Подосёнов, шантажирует Лизавету Ремнищеву, грозя отнять у нее Лёльку.
"До пристани" -- первая попытка Альбова написать "большой роман" по типу, тогда любимому публикою благодаря Толстому и Достоевскому, а также -- бесконечно многими художественными ступенями ниже -- Михайлову-Шеллеру и Болеславу Маркевичу, наиболее читавшимся беллетристам семидесятых годов. Несмотря на кажущуюся странность сочетания этих имен, приходится признать в опытах Альбова наличность и последних влияний. Крупный, глубокомысленно наблюдательный, вдумчивый, весь нутряной, психологический талант Альбова, конечно, был не чета внешним, схематическим дарованиям ни новеллиста-либерала Шеллера, ни новеллиста-ретрограда Марковича. Но во владения последнего Альбова затащила необходимость изобразить аристократическую среду, личные наблюдения в которой у него не весьма-то были богаты,-- а Шеллер отразился на нем тем условно-демократическим мелодраматизмом, с которым Альбов свой аристократический материал обработал. Все это, конечно, далеко не способствовало украшению романа. Напротив -- если в чем сказалась солидность природной творческой силы Альбова, так именно в том, что "Сутки на лоне природы" произвели огромное впечатление внутренней правды, вопреки наивным внешним шаблонам, по которым работал автор, не смущаясь,-- мало сказать,-- условностью, но часто -- прямо-таки театральщиной, дюмасовской фальшью своего трафарета. "До пристани" -- вещь, победившая публику исключительно нутряным талантом, темпераментом автора и глубоким демократическим его чувством: скорее вопреки полю и манере действия, чем при их благоприятстве. Прекрасная демократическая идея романа -- спасение грешной прекрасной души, загубленной светскою пошлостью, брошенной в разврат и во всякие эгоистические блажи, девочкою, приемышем с улицы, общением с ее чистою, но уже измученною и страдающею детскою душою,-- очень значительна и широка. В ней звучат -- до толстовщины -- ноты, которые в самом Толстом разбудила московская перепись 1882 года. Собственно говоря, если первая часть "До пристани" -- "Воспитание Лёльки", то вторая часть, носящая название "Суток на лоне природы", могла бы назваться "Перевоспитанием Лизаветы Аркадьевны Ремнищевой", ибо посвящена в лице дамы этой тому же великому этическому процессу, который некогда, в ночи и степи, под бурею, возвратил к общению с человечеством одинокую и одичалую душу гордого короля Лира:
Где твой шалаш? Иди, дурак мой бедный,
Иди за мной. Я чувствую, что в сердце
Моем есть жалость. Я тебя жалею...
Вы, бедные, нагие несчастливцы,
Где б эту бурю ни встречали вы,
Как вы перенесете ночь такую,
С пустым желудком, в рубище дырявом,