Из обрушившихся на Горького обвинений самые, по-моему, странные и голословные -- обвинения пьесы в "грязи", а самого автора -- в пристрастии к грязным людям и к грязным картинам. Я думаю, что, напротив, давным-давно театр русский не давал публике такой чистой и нравственной пьесы, как "На дне". Половое начало, главный и постоянный источник сценической "грязи", не имеет в пьесе почти никакого значения и ни разу не проявляется в формах грязных, в словах цинических. Что Настя -- проститутка, мы должны верить Горькому на слово да актрисе-исполнительнице на грим. В пьесе от позорного ремесла Насти ничего не осталось... Речи этой трагикомической идеалистки чисты, порывы возвышенны, разочарования страшно мрачны и жалобны,-- именно потому, что уж очень целомудренно-нежны очарования-то ее... Настя -- душа, благоухающая поэтическим самообманом. Прекраснодушная проститутка -- старый литературный тип: Фантина Гюго, Соня Мармеладова Достоевского, Чуха Всеволода Крестовского и т.д. За исключением Достоевского, большинство авторов, изображавших этот тип, усиленно старались подчеркивать контраст между душевным благоуханием своих героинь и общественным зловонием их ремесла, причем для картин последнего не жалели красок. Горький пренебрег этим эффектом. Для него оказалось вполне достаточным в характеристике Насти уже и того тяжкого контраста, что в идеальных снах-то у нее -- французский студент Гастоша в лаковых полусапожках, а наяву -- пьяница Барон, который ее же собственные башмаки носит. Драматург-"натуралист", конечно, не упустил бы случая изобразить, как Барон, по сутенерскому своему положению, торгует Настенькой, как в том же милом своем качестве он "мирится" с нею, чтобы выманить денег на выпивку. Горькому подобных сцен не надо: он оставил их за кулисами. Для него они ниже, чем "на дне".

Любовь Васьки Пепла к Наташе -- рыцарская. Это -- исконное обожание чистой красоты загрязненным житейски, но прекрасным по существу, бодро мятущимся мужским духом. Это -- "душе настало пробужденье..." Наташа -- бледный и вялый цветок ночлежки, и, вопреки мрачным пророчествам Бубнова, Васька Пепел -- совсем не козел, чтобы съесть цветок и прочь пойти.

Злой демон пьесы, Василиса, именно потому не вышла живым человеком, что другие делают много намеков на ее чувственность, а в ее тексте чувственности совсем не заметно и даже в ревнивом диалоге с Васькой Пеплом Василиса не являет никакого "телесного озлобления": напротив, в конце концов, и она оказывается "идеалисткою" на свой отрицательный образец:

-- Может, я не тебя, Вася, любила, а... надежду мою, думу эту любила в тебе...

Остается Квашня -- подвальная феминистка, добродушно приобретающая в собственность только таких мужчин, которыми она в состоянии командовать. Опять дело обошлось без сценических иллюстраций к бытию этой зоологической дамы. Сцены и разговоры Квашни очень скромны,-- сравнительно, например, с объяснением Бальзаминова и купчихи Белотеловой у Островского в "За чем пойдешь, то и найдешь".

Одному интервьюеру,-- читал я,-- Горький сказал, что он "никогда развратником не был" и потому на "размазыванье амуров" -- не мастер. Это автобиографическое признание оправдалось его пьесою, совершенно лишенной показной эротики. Все амурно-соблазнительное, эротически-отвратительное оставлено за сценою. Не это ли отчасти отняло у пьесы успех в Петербурге? Наша Северная Пальмира любит-таки, чтобы Истина являлась из колодца нимфою с приятными формами au naturel {Натурально (фр.). } и чтобы торжество угнетенной невинности происходило в точно воспроизведенной обстановке "веселого дома".

* * *

Обваренные ноги Наташи дали петербургским критикам повод обвинять Горького в жестокости таланта: нельзя доводить зал до истерики физической боли. А.С. Суворин по этому случаю вспомнил даже "Филоктета".

"Филоктет" -- дело давнее и греческое. А вот шла однажды в московском Малом театре драма, героиня которой в заключительной сцене умирает от мышьякового отравления. Героиню играла Ермолова. На генеральной репетиции автор остался недоволен ею, говорил: "Надо сильнее!" Ермолова и "взяла сильнее", во весь свой колоссальный, мрачный талант. Я был на этом спектакле, и ужас его мне до сих пор памятен... Страх смерти охватил всю публику: в ложах -- обмороки, в партере -- истерические вопли, сам автор в испуге и волнении выбежал изложи, потому что,-- говорил он впоследствии: "Мне показалось, что Ермолова с воплем этим уже не на полу, а где-то на стене, на декорации..." В зрительной зале стал бедлам, пьесу не доиграли, пришлось опустить занавес... Название этой драмы -- "Татьяна Репина". Творец ее {А.С. Суворин.} сколько известно, с греками ничего общего не имеет.

Как передать эффект физической боли, зависит вполне от актера, и драматурга упрекать тут не за что. А относительно Горького поклеп, будто он стремится нервировать публику жестокими внешними впечатлениями, звучит особенно несправедливо. Наоборот, он, слава Богу, настолько не "драматург", что наивно прошел мимо многих жестоких эффектов, которые сами в руку к нему просились. Кто из профессиональных драматургов допустил бы Анну умереть незаметно, за пологом, под шум разговора и ссоры? Если человек вынесен для смерти на сцену, то, по драматургическому кодексу, должен он и несколько жалких слов сказать, и пять-шесть гримас публике сделать, и в конвульсиях подергаться. А так, просто, "в ремарке" умереть,-- это и за кулисами можно.