-- И призван я, чтоб осветить весь мир, расплавить тьму его загадок тайных, найти гармонию между собой и миром, в себе самом гармонию создать и, озарив весь мрачный хаос жизни на этой исстрадавшейся земле, покрытой, как накожною болезнью, корой несчастий, скорби, горя, злобы,-- всю алую грязь с нее смести в могилу прошлого!
Шиллеров идеал,-- о котором рыдал и стучал кулаком по столу Митя Карамазов, изливая душу перед братом Алешею, в беседке, в саду, шиллеровыми же словами,-- усыновлен русским чувством, переплавился в нем, как металл драгоценный, и загудел в лице Максима Горького согласным колокольным звоном -- и благовест, и набат вместе {О шиллеровском элементе в творчестве Максима Горького смотри выше. Теперь это -- мысль если не ходячая, то часто повторяемая. Но я смею в данном случае настаивать, что первый заговорил о том, и не боюсь возможности, что кто-нибудь обзовет меня за это "я первый" Петром Иванычем Бобчинским... В России меня за параллель Горького и Шиллера много упрекали, а немцы, наоборот, меня поддержали. 1906. Ал<ександр> Амф<итеатров> }.
Слава Вышнему на свете -- слава Вышнему во мне!
-- Человек -- вот правда! Человек -- это звучит гордо!
-- Настанет день -- в груди моей сольются в одно великое и творческое пламя мир чувства моего с моей бессмертной мыслью, и этим пламенем я выжгу из души все темное, жестокое и злое, и буду я подобен тем богам, что Мысль моя творила и творит.
-- Все в Человеке, все -- для Человека!
Есть у Максима Горького какой-то особый дар находить "общее слово времени", которое всегда просто, как постановка колумбова яйца на острый конец, и которое -- как счастливая формула века -- само вырывается из вещей души нашего поэта-публициста; ведь он -- как и Шиллер -- поэт больше всего, когда он публицист, и публицист -- больше всего, когда он поэт. Самым счастливым сочетанием этих общих слов времени остается, конечно, "На дне" -- произведение, в этом смысле почти одинокое и в европейской литературе, а России сказавшее так глубоко и много, потрясшее ее такими острыми и напряженными впечатлениями, что Горький сразу стал самым ответственным именем в жизни нового русского общества, "молодой России", и оно, слышавшее из уст его "а", с восторгом к нему и с трепетом за него ждет теперь, какое он скажет "б"... Никого из своих вождей молодое русское общество не любит так горячо, как Горького, ни от кого не ждет так много, ни за кого не боится более ревниво. Отношение к нему очень похоже на чувства тронутых сомнением, но верующих и жаждущих веры язычников пред любимым оракулом. Так хочется, чтобы кумир явил пред очами всех свою исконную, испытанную силу, и так страшно: а вдруг -- не выйдет чудо? а вдруг он -- обожаемый, страстно поклоняемый -- утратил свою благодать? Нет, нет,-- шепчут набожные уста,-- лучше уже не испытывать... Подождем! Когда он захочет, то явит себя сам во всем блеске и могуществе своей величавой природы!.. Горький -- не только высокоталантливый; он и необычайно умный человек, одаренный редкою силою самопознания и самоотчета. Чувство ответственности, созданной для него величием и сложностью всеобщих новых ожиданий,-- глубоко обязательное чувство,-- должно быть понятно ему с ясною подробностью. И не диво, если лицом к лицу с мыслью об этой ответственности и с запросами нового учительства в новом творчестве мощный художник переживает жуткие тягостные минуты, переоценивая ценности и взвешивая силы своего тайного "я".
"И Слабостью рожденные три птицы -- Уныние, Отчаянье, Тоска,-- три черные уродливые птицы -- зловеще реют над его душою и все поют ему угрюмо песню, о том, что он -- ничтожная букашка, что ограничено его сознанье, бессильна мысль, смешна святая гордость и -- чтобы он ни делал -- он умрет.
Дрожит его истерзанное сердце под эту песнь, и лживую, и злую, сомнений иглы колют мозг его, и на глазах блестит слеза обиды..."
Так выражены эти моменты в "Человеке". Но в душе певца "безумства храбрых",-- колокола, зовущего живых жить,-- они, конечно, могут быть только моментами -- и скоро проходящими, как тучки, набегающие на дорогу жизнерадостных солнечных лучей. Этот бодрый, насквозь пропитанный уверенностью в правоте своей, убежденный и прямолинейный талант-боец носит внутри себя великое самоутешение, не нуждающееся в помощи утешениями извне. Как в зеркало идеала, всматривается он, любопытный исследователь, в своего "трагически-прекрасного Человека", и священное зрелище это -- его нравственное воскресение.