Ну вот, и она умерла - она, которая для нашего поколения московских "восьмидесятников" была "всех больше".
Великая трагическая муза нашего века, лучший друг нашей молодости. Не из светлых и дельных была эта молодость. Стояли сумерки, полз туман, и в тумане копошились угрюмые призраки, первенцы разочарования интеллигенции в самой себе, миазматические микробы начавшегося общественного разложения. Надвигалась воистину та ночь, "когда все доброе ложится и все недоброе встает". Все благодушное и слабое вяло бесплодно или, махнув на себя рукою, падало в грех - "с волками жить - по-волчьи выть": эпоха Гамлетиков, беспомощно словесничавших в фразистом покаянии без дел. Все сильное и злое росло и забирало власть над обесцвеченною жизнью. Антон Чехов уже напитывался разлитыми в воздухе атомами гомункулов, которые несколько позже были обобщены им в расу и кличку "хмурых людей".
Но - "чем чернее сумрак ночи, тем ярче факел в нем горит". Самым ярким факелом во тьме нашей московской восьмидесятной ночи светила Ермолова. Строгим, величавым, укоризненным пламенником сияла она на нашем унылом горизонте, целомудренно замкнутая в себе жрица доброго и мудрого искусства. В ее таланте - природно и инстинктивно - господствовало мощное начало душевной отзывчивости на жизнь: начало трагическое, ибо "жизнь есть комедия для того, кто мыслит, и трагедия для того, кто чувствует". А Ермолова была вся - чувство. И чувствовать житейский образ значило для нее - самой пережить его.
В 70-х годах как скоро Ермолова начала пробиваться вверх из "черного тела", в котором долго держала ее режиссура Малого театра, враждебные молодой героине театральные силы (с знаменитым И.В. Самариным во главе) презрительно утверждали, что Ермолова выезжает на студенческом райке, т.е. на симпатиях к ней учащейся молодежи. Это было верно, только однобоко. Симпатиями учащейся молодежи и раньше Ермоловой, и в ее время, и после нее стремились обзавестись десятки умных и способных артисток. Однако ни одной из них не дались они в той мере, как Ермоловой, - за исключением В.Ф. Коммиссаржевской, - потому что ни одной, за тем же исключением, не удалось достигать ермоловской высоты и искренности в созвучных тоске своего века чувствованиях.
Некрасов был любимым поэтом молодежи 70-х годов, и, в угоду молодежи, его много читали в концертах, в литературных собраниях, - эстрада, можно сказать, жила Некрасовым. Были чтецы и чтицы превосходные (например, Павел Никитин, М.И. Писарев, Богданова), гораздо более искусные, чем тогдашняя Ермолова с ее еще не выработанным голосом, коротким и грубоватым. Однако никто из них не производил и тени того впечатления, которым в Некрасове захватывала Ермолова зрительный зал. Истинно потрясала, потому что не читала она Некрасова, а переживала его - глубоко, трагически переживала, вкладывая в его стоны всю свою, из русских русскую, душу.
Пятьдесят лет прошло, а я помню, как она впервые читала стихи на смерть только что скончавшегося Некрасова:
Смолкли поэта уста благородные.
Плачьте, несчастные, плачьте, голодные...
Да дальше и не пошла: рыданием горло перехватило - и ушла с эстрады. А что в зале делалось - неописуемо!
Ни у одной русской артистки не было такой способности ударить с неведомою силой по сердцам выстраданным стихом... Разве еще лишь у П.А. Стрепетовой, но ее бездонное по глубине дарование было тесно ограничено вширь народническим бытовым реализмом, даже, вернее будет сказать, натурализмом. Гениальною в "Грозе" Катериною, в "Горькой судьбине" Лизаветою, в "Около денег" Потехина Евгенией, в "Каширской старине" Аверкиева Марьицей, Стрепетова была просто ужасна в ролях европейского, классического, романтического и салонного репертуара. А между тем очень любила их играть: отсюда выросла ее пресловутая взаимоненависть с М.Г. Савиной, величайшей мастерицей именно салонного репертуара.