Но, в отличие от Стрепетовой, которая всю свою сценическую жизнь прожила на капитал "нутра", правда, необычайно богатый, но мало-помалу истощавшийся с годами и наконец вовсе ей изменивший, Мария Николаевна очень рано поняла, что, как ни борз этот конь, на нем одном всю жизнь не проедешь. Это очень замечательная черта артистической самоотчетности, потому что смолоду Ермоловой давало успех только "нутро". И такой успех, что на нем очень легко было бы для юной актрисы успокоиться и застыть, как то бывало с десятками нутряных актеров и актрис, не исключая только что помянутой Стрепетовой.
Превосходная автобиография М.Г. Савиной (положительно лучшее произведение русской театрально-мемуарной литературы) может дать понятие об убийственной пошлости драматического репертуара в десятилетие 1870 - 1880 годов, когда Савина завоевывала мало-помалу первенствующее положение в московском Малом театре. Репертуар этот, построенный на Николае Потехине, Викторе Крылове и т.п., был не только не в средствах Ермоловой, но стоял в полном контрасте с характером ее дарования. Если она даже и его несла с честью и заставляла и в нем говорить о себе, это зависело опять-таки от ее чуткого умения найти инстинктом, хотя бы и в самой нелепой и фальшивой драмище, какое-нибудь все-таки живое место, тоже в своем роде "выстраданный стих".
Бывало, вот Ермолова на сцене. Не в духе. Роль в пьесе не по ней и ей не нравится. Она бормочет, а не говорит. Двигается с теми неловкими, угловатыми движениями, с теми угрюмыми взглядами исподлобья, за которые ее в школе звали "волчонком"; вполне отделаться от них ей удалось лишь на седьмом - десятом годах карьеры. В зале уныние и зевки, кашель. В антрактах - сконфуженные "ермоловцы" с старым энтузиастом еще мочаловского театра С.А. Юрьевым во главе терпят поругание от поклонников "тонкой французской игры" вообще, Г.Н. Федотовой в особенности.
-- Ваша Ермолова - "хрипун, удавленник, фагот"! - язвит критик "Московских ведомостей" К.Н. Цветков.
Юрьев по чувству справедливости сокрушенно безмолвствует или сердито огрызается, что Мочалов иногда тоже играл прескверно, а "Марья" - конечно, Мочалов в юбке. Дирекция-дура виновата. Разве можно тратить "Марью" на подобные дуры-пьесы?
Но вдруг в "дуре-пьесе" момент - "Марье" по душе, ситуация зацепила ее собственные сердечные струны... Боже мой! Какое изумительное, с быстротою молнии, преображение! Какое захватывающее сверкание таланта! Откуда явился голос - благородный и трепетный голос раненой львицы, одиноко страдающей в пустыне, - откуда взялась смелость, изящная и величавая простота жеста!.. Что за глубокая правда в интонациях!.. У зрителя, если он не забронирован крокодиловой чешуей, холод благоговейного и жуткого восторга бежит по коже, волосы шевелятся, сердце замерло... Вот он, истинно счастливый-то момент художественного творчества, мучительное наслаждение неведомою силою пронзительно унылого, выстраданного стиха!..
Была невыносимо глупая и скучная пьеса старого драматурга Ге: "Второй брак". Так ее смотреть публика съезжалась только к третьему действию - единственно для того, чтобы слышать, как Ермолова скажет своему супругу-изменнику:
-- Подлец!
И на этом одном-единственном "подлеце" пьеса благополучно ехала целый сезон и делала блестящие сборы.
Знаменитый спектакль, сделавшийся в своем роде историческою эрою в летописях Малого театра, первое представление "Овечьего источника", окончательно определил трагическое дарование и назначение Марии Николаевны. Настолько, что даже равнодушную и толстокожую тогдашнюю дирекцию пробрало и заставило призадуматься над богатством развернувшейся новой силы. "Овечий источник" явил, собственно говоря, первое цельное создание Ермоловой. А вылилось оно в цельность потому, что Лауренция - вся - "выстраданный стих". Искусство тут было еще ни при чем: все - "нутро", все - натура!