-- Мария Николаевна роль учит... за кого-то умирать изволит... И чего старается? Ведь сто криков перепробует, а на сцене-то все-таки ни одним из них не закричит, а крикнет, как тогда почувствует, и выйдет - как надо...
Время, опытность, отчасти и "школьничество" выровняли талант Ермоловой. Уже в 80-х годах в ее исполнении не стало тех вялых и скучных интервалов, какими прежде платились мы за ее гениальные вспышки. Искусство сделало роли ее цельными, стройными. Но старинные вихри вдохновения не изменили художнице, напротив, налеты их стали еще чаще, еще ярче и мощнее. И нельзя не признаться: покуда М.Н. Ермолову мчал этот вдохновенный вихрь, очень мало думалось о благоприобретенных ею сценическом навыке и техническом мастерстве: не до того становилось! Слишком уж могуче сверкала в ней тогда естественная сила дарования, слишком страстно отвечало на чужое страдание ее чуткое, трагическое сердце...
Содействовал тому, конечно, и новый ее репертуар. С 80-х годов она работала преимущественно над классиками: Шекспир (Имогена, Офелия, леди Анна, королева Екатерина, позже Макбет), Грилльпарцер ("Сафо"), Расин ("Федра"), Шиллер - наиболее из всех поэт для зрелой Ермоловой, как Некрасов был поэтом ее молодости. Кто не видал "Марии Стюарт" в исполнении Марии - Ермоловой и Елизаветы - Федотовой, тот вообще ее не видал. В особенности знаменитой сцены между ними в замке Фодрингэй; здесь обе артистки поднимались на предельные высоты их разнородных дарований. Прямо-таки подавляли! Ходишь, бывало, в антракте весь под впечатлением, и смерть не хочется, чтобы кто-нибудь с тобой заговорил.
Верхом достижений Ермоловой справедливо считалась "Орлеанская дева" - создание стихийной, грозовой силы. В последней сцене, когда Жанна разбивает свои цепи и бросается в битву, я готов был поверить, вместе с королевой Изабеллой, что она в самом деле полетела по воздуху на внезапно выросших крыльях: до того стремительным порывом исчезла она из глаз, до того подъемно взвивал душу ее вопль - "Нет! с нами Бог!" - вопль разгневанного ангела-хранителя...
Этим своим даром дать момент трагического подъема до почти сверхъестественного перевоплощения Мария Николаевна однажды так изумила, что даже испугала А.С. Суворина. Он в качестве закоснелого театрала-петербуржца не очень-то долюбливал Ермолову, а она, в свою очередь, не очень-то долюбливала его в качестве знаменитого журналиста. Увы! к "газетчикам" она питала почти что отвращение. Даже мне, при всем ее добром ко мне расположении, случалось слыхать от нее строгие сожаления, зачем я "трачу себя на газетные глупости", вместо того-де, чтобы отдаться вполне литературе и историческим работам.
На генеральной репетиции "Татьяны Репиной" Суворин нашел, что Ермолова слабо ведет сцену смерти от отравления. Сделал замечание в обычном ему с актерами резком тоне, к которому петербургские-то лицедеи привыкли, а московские - не очень. Мария Николаевна слегка закусила справа нижнюю губку, нахмурила левую бровь и с иронической покорностью обещала:
-- Попробую сыграть сильнее.
Из этой "пробы" вышла та, опять-таки единственная в летописях Малого театра, премьера "Татьяны Репиной", когда пьеса была почти что не доиграна, потому что занавес опустили под вопли и стоны истерики, повально охватившей зал... и чуть не первым поразившей автора!
-- Собственно говоря, черт ее знает, собственно говоря, - рассказывал мне много лет спустя А.С. Суворин, - смотрю и чувствую, нервы все больше дрожат, дрожат... Сомнение берет, уж не отравилась ли она в самом деле, как Кадмина (актриса 70-х годов; ее житейская драма и дала Суворину канву для "Татьяны Репиной")... И вдруг как ударится она об стену, как крикнет... Я задрожал, глаза зажмурил и - вон из ложи в коридор, собственно говоря... Потому что почудилось мне, что она в ужасных своих страданиях оторвалась от земли и где-то уже высоко над сценою, вцепилась в стену...
Удивительная способность трагически освещать роль не покидала Ермолову и в современном драматическом репертуаре, являясь в нем и ее достоинством, и ее недостатком. В самом пустом женском характере она умела докопаться где-то в скрытой глубине до приглушенной трагической нотки, которую затем и выводила наружу всем строительством роли.