Беззаботную молодую актрису Менестрель (не помню названия, в какой пьесе Сумбатова) Ермолова играла так, что в ней чувствовалась будущая пожилая героиня "Цепей" (художественно воплощенная Г.Н. Федотовой). В "Симфонии" Чайковского Ермолова умудрилась найти трагический подход к типу певицы, легко увлекшейся талантом молодого композитора и с тою же легкостью отставившей юношу от себя, как скоро разочаровалась в его таланте. Блестящая роль эта была торжеством М.Г. Савиной. По правдивости и блеску она была в "Симфонии" гораздо более на месте, чем Ермолова, и вообще петербургскую "Симфонию" я решительно предпочитал московской. Но Ермолова была чрезвычайно интересна как пример психологической борьбы исполнительницы, привыкшей к углублению характеров, с весьма мелкоплававшим, хотя умным, автором.
Такою же углубленностью спасли Ермолова и Ленский весьма слабую литературно "Цену жизни" Владимира Немировича-Данченко, которую их диалог (при чтении письма самоубийцы) возвысил на высоту настоящей трагедии. "Цена жизни" отлично шла и в петербургской Александринке (замечательно хорош был Дальский в роли неврастеника, брата самоубийцы), но без Ермоловой и Ленского она выцвела просто в занимательную обывательскую пьесу с маленькой уголовщиной и дешевенькой психологией.
Кн. А.И. Сумбатов, старый товарищ Ермоловой по Малому театру, глубокий знаток ермоловского таланта, мастер сцены, сам превосходный артист, создал для Ермоловой "Измену", драму тоже невысокого литературного достоинства, но отличную канву, настолько приспособленную к средствам артистки, что она невольно должна была развернуть в ней все стороны и возможности своей природной одаренности. Трудно написать роль в большем согласии с индивидуальностью артистки. Расчет на Ермолову звучит в каждой фразе Зейнаб. Недаром она не очень-то удается другим звездам русской драмы. И недаром как некогда Москва съезжалась слушать из уст молодой Ермоловой "подлеца" во "Втором браке" Ге, так пожилая Ермолова собирала Москву слышать, как она скажет - "Раб!" - низверженному национальным восстанием персидскому паше-тирану...
Ну... когда москвич-восьмидесятник начинает говорить о М.Н. Ермоловой, трудно ему остановиться. Ею любуясь, мы любуемся самыми светлыми, умными и задушевными минутами нашей невозвратной молодости. Ермолова для нас - как Покорский в "Рудине" для Лежнева. Помните? Случалось мне, говорит Лежнев, встречать старых товарищей: опустился человек, одичал, освинел, шерстью порос... А назовешь ему Покорского, и чудо совершается: и разумная искра в глазах, и голос другой, и мысль нежною радостью засветится в лице - "точно в грязной, душной, вонючей комнате откупорили вдруг склянку с драгоценными духами"...
Так-то свято мы, московские восьмидесятники, привыкли помнить, а теперь вот и поминать будем Марию Николаевну Ермолову. Большую "нравственную дезинфекцию" вносил ее гений в нашу жизнь, и не избыть нам благодарности ей, родной, - вечная ей память!
Впервые опубликовано: "Возрождение". 1928. N 1042. 9 апреля.