-- Тут писателя русского я встретила: тоже с системою играл... что на плечах осталось,-- только с тем и уехал.
-- Знаю я писателя твоего... Где ему! Какая у него может быть система? Система игры требует правильного представления о деньгах. Разве у писателя может быть правильное представление о деньгах? Какие он деньги видел в своем веку? Вон для тебя -- пять тысяч деньги. Разве с пятью тысячами игра? Наверняка банку в пасть бросить... А вот как приехала к ним, голубчикам, наша московская Анастасия свет Романовна княгиня Латвина, урожденная купеческая дочь Хромова, пригляделась к столам, да и пошла их чистить. Удачница! С выдержкой! А, главное, капитал на капитал: проигрывает -- не жмется, выигрывает -- рискует, аж у самого хладнокровного крупье руки трясутся... Неделю их грабила, курицыных детей! Когда уезжала, смеется на вокзале: "Я бы еще поиграла, да боюсь: отравят подлецы..." Мне на прощанье тысячу франков подарила на счастье: "Авось, мол, пойдешь опять на поправку с моей легкой руки..." Какое! в тот же вечер в Ницце в Jetée {Жете (название игорного дома; фр.).} до последнего сантима уложил... Что тысячи, Люлюшка! Миллионы только миллионов и боятся.
-- Послушайте,-- говорю,-- господин Бастахов,-- ну, положим, пять миллионов ваших рулетка съела. Это очень много, конечно, но -- все-таки -- вы же говорили, у вас пятнадцать было... Куда же остальное-то ваше состояние разошлось?
-- Если хочешь,-- отвечает,-- опять-таки все туда же, в эту великолепную печь, которую для покойника Блана архитектор Гарнье выстроил, а черти помогали... Потому что скажу тебе слово опытное: как ни ужасен вред, который это чертово гнездо приносит нашему карману, он -- ничто в сравнении с тем опустошением, которое, через него, врывается в ум и душу... Прах побери капитал, был бы цел характер,-- ан он-то здесь и разрушается. Княгине Латвиной играть можно, потому что для нее это шалость, в увеселительную программу входит, а характер ее -- не тут, весь наружу, вдоль стола прыгает, а крепко в ней сидит, баланс рассчитывает и волю ее в кулаке держит. Ну, а аз многогрешный... У меня, Люлюшка, мой друг, миллионные дела в России провалились только от того, что я здесь находился и не мог оторваться от азарта. Как же! Шутка ли? Пять-десять тысяч франков на номере -- хо-хо? Разве это не интересно? Ну и убил, взял... торжествуй, победитель! На другой же день половину в Ницце на Bataille des fleurs {Бой цветов (фр.), карнавальное развлечение, во время которого бросают друг в друга букетами цветов.} выбросил...
А тем временем Мурлыкинская дорога у меня, можно сказать, из-под носа уплыла... Когда Тузовский банк рушился, меня из Питера, Москвы, Саратова телеграммами засыпали: "Приезжайте, мол, в Питер, переговорите с министром, добейтесь ссуды, на вас вся надежда, спасайте себя и нас..." А я -- как нарочно, тут -- в руке: везет мне... Как удар бросить?.. Телеграфирую: "Завтра непременно... завтра выезжаю... держитесь до завтра..." Завтракал, завтракал, да и дозавтракался: сто тысяч франков снял, забастовал, телеграфирую: "Еду", а мне отвечают: "Поздно, банк опечатан, и теперь хозяин в нем судебный следователь по особо важным делам..." Хо-хо-хо! А я в Тузовском банке был заинтересован больше, чем на полтора миллиона... по ликвидации-то еле двадцать процентов получить пришлось... Отец у меня умер,-- я здесь сидел... Жена с любовником сбежала и на сотни тысяч вещей из дома средь бела дня увезла,-- я здесь обретался... Как повелся человек с здешним пеклом, так уж это кончено: станет оно между тобою и остальным миром, и ничто тебе не мило и не интересно по-настоящему, кроме него. Разве я один такой? Ты посмотри, как американские миллиардеры играют, наследные принцы, герцоги владетельные, всякие там князья из Готского альманаха... Что у них своих денег, что ли, нет? или дел важных не имеют? Вандербильт или Асквит какой-нибудь? У них на родине такие аферищи, что каждая секунда приносит доход хорошего рабочего дня, а между тем они торчат здесь почти безвыездно, из фраков не вылезают, от столов игорных не отходят, всякая шушера их толкает, через голову их деньги бросает или тянет, а они чуть не прыгают от радости, когда рулетка выбросит им тысячу франков... Я здесь одного нашего русского администратора -- туза из тузов -- видал; от одного титула помереть с испугу можно; в России он, на питерском своем кресле пальцем шевельнет, а в Камчатке либо в Ташкенте каком-нибудь чуть не землетрясение; хочет -- милует, хочет -- губит... все! А здесь -- при мне было!-- пробирался он к столу, согнутый, заискивающий, лишь бы протискаться; ругают его со всех сторон, а он будто и не слышит, только лезет. А, черт его знает, может быть, и в самом деле не слышит! У самого стола он -- должно быть, проигравшемуся какому-нибудь на ногу, что ли, наступил, и тот, со злости, кулаком его в шею ткнул... так веришь ли, Люлюшка? плюнь ты мне в глаза, если я лгу!-- он даже не обернулся. В России из этого покушение состряпали бы, за одно намерение в Сибирь человека загнали бы, а тут даже не обернулся!.. Выиграет -- ходит индейским петухом и на всех смотрит, словно с высоты горы высокой; а когда в проигрыше, гнусно на него смотреть: из великана маленький станет и перед каждым счастливым игроком лебезит, ухмыляется подло, завистливо... лакей лакеем, право! Бывало, так и хочется ему двадцать франков швырнуть: лови, мол! поминай Бастахова!.. А чего ему? Он и проиграться-то не мог. У кого капитал, у кого доход, а у него и доходы-то на капитал походили. Каждый год на судостроительстве миллион воровал. Не к деньгам, значит, зависть, не к деньгам жадность, а -- к счастью. Это, любезнейшая моя, в высокой степени особенная штука! обаяние магическое! прелюбопытнейшее колдовство!
Француз-художник приехал с молодою женою -- путешествие медового месяца... понимаешь? Он играет, а ей скучно... Ухажеры пошли... Испанец какой-то... Французу друзья шепчут: "Это известный Дон-Жуан, смотрите в оба..." Проследил: в самом деле, завелись шуры-муры... Ну, ревность, страдание, самолюбие оскорбленное -- все черти в стуле... А в казино между тем нет сил не ходить: играет и проигрывает... И вдруг -- счастье повернуло: взял на rouge et noir двадцать тысяч франков... Бежит домой и застает супругу свою с испанцем только что не au flagrant delit... {На месте преступления (фр.).} Ну, казалось бы, скандал, дуэль... Так нет: не тут-то было... Стукнуло ему в голову, что это потому он и выигрывать начал: что -- либо игра, либо женщина, и, значит, испанец ему счастье принес... Ну и -- неделю спустя, уехала молодая с испанцем своим куда глаза глядели, а супруг еще с год здесь околачивался и счастье пытал, покуда вот в таком же положении не очутился, как я, твой покорнейший слуга... Ну, характера у него оказалось побольше моего: могу тебе завтра показать крюк, на котором он повесился.
А, благо я француза вспомнил, самоубийцы здешние? В романах и страшных книжках пишут, обыкновенно, только про таких, которые -- вот вроде тебя, Люлюшка,-- скудные деньжонки свои до последнего грошика спустили либо казну при этом обидели и пополнить надежды нет, либо чужими капиталами позаимствовались... Разумеется, таких большинство, но видал я совсем другого сорта упокойничков. И состояния еще впятеро осталось против того, что проиграл, и позора никакого за спиною нет; а человек стреляется себе в лучшем виде либо со скалы прыгает, разбивает себя вдребезги, как пустую бутылку... Потому что -- тут, опять-таки, не в деньгах одних дело, Люлюшка, а так: вдруг почувствует мужчина, что вот стоял он на дуэли против судьбы своей, и судьба оказалась сильнее, а ты -- пред нею вышел как пигмей, Иной еще загадает на что-нибудь. Выиграю, мол,-- знак будет: стоит жить. Не выиграю, жизнь -- плевок, нечего ее и тянуть-маячить. Я сам когда-то насчет пули в лоб подумывал здесь очень серьезно -- чуть ли даже не на этой именно скамье, где мы с тобою теперь беседуем,-- и далеко не разорен еще был тогда... До администрации, до банкротства... А когда разорился, то, напротив, тогда что-то не в охоту оказалось череп свой дырявить,-- струсил, жаль стало: один ведь он у меня -- природный, я не наживной, свой собственный, а не благоприобретенный. И тебе не советую! Что! Пуля грубая, скалы жесткие, вода мокрая.
-- Да я и не собиралась...
Оглядел он меня.
-- Это, что на тебе, только и есть у тебя туалета?