-- Да.
-- Трудно тебе будет... Здесь туалет -- первое дело, гораздо дороже самой женщины стоит... По платью встречают, а по красоте провожают... Рожа в туалете стоит гораздо дороже красавицы, одетой без шика... Как же это ты так оплошала, Люлюшка? Кажется, хорошей школы девка, должна бы знать.
-- Распродала я туалет свой.
-- Эх, ты! Жаль, поздно встретились... Отсоветовал бы я тебе. Кто же так поступает? Здесь, моя милая, все наоборот: лучше сперва самое себя распродай до гнилости, а потом уже, когда на этом торге совсем обанкротишься, когда ни Пакэн, ни Дусэ, ни краски никак не помогают; тогда принимайся за туалет... Туалетные здесь себя в сотнях франков числят, а без туалета, как ты, и за двадцать франков скажи "мерси".
-- Повторяю вам, бросила я это...
-- Что ж -- бросила? При деньгах-то всякая бросит. Сама видишь: приходится нагнуться да поднять... Ну, подымайся, пойдем!
Гляжу на него во все глаза.
-- Куда пойдем? Зачем? К вам? Затряс бородищею.
-- На кой ты мне бес? Я, ангел мой, тоже бросил вас, женщин, и поднимать не хочу. Да и -- правду тебе сказать, если бы и не бросил, то -- принять тебя мне некуда: в мансарде живу, в Монако, плачу скверно, хозяева суровые католики, угрюмые буржуа, не охотники до нашего брата, вагабонда, терпят, но не дорожат,-- побаиваться их приходится. Если я себе этакую дерзость позволю -- с женщиною вернусь, выйдет скандал великий, выгонят меня завтра же из конуры моей... А, с другой стороны, нельзя же тебе совсем бесприютною оставаться... Пойдем, пока еще полиция внимания не обратила, что ты этак странно сидишь здесь... поверь: не совсем обыкновенная фигура, недаром я тебя за привидение принял... От тебя, хоть ты и не собираешься, но самоубийством пахнет-таки. Уважь, не пугай жандармов, уйдем.
-- Вы скажите, куда меня вести хотите, я так -- в неуверенности -- не могу.