-- Как красиво!
-- Что?
-- Природа, говорю, какая здесь очаровательная...
-- А, да, природа... В насмешку дана.
-- Почему же в насмешку, господин Бастахов?
-- Потому что лучше, чем здесь, ее нигде нет, но здесь она никому решительно не нужна, и никто ее не замечает. Ты -- до сих пор -- природу замечала? Море? Горы? Небо? Корниш? Кап Мартен? Тюрби?
Я должна была сознаться, что нет.
-- То-то вот и есть... Природу здесь видят только те, от кого игорный дьявол отступился; то есть,-- кто так просвистался, что даже черту ни к черту негоден стал. Природа для нищих. Для тех, кому закрыт вход в казино... Природа, любовь -- все это, милая моя, не от здешнего мира. Вот ты -- красивая, молодая и, что называется, заманчивая женщина. На водах, где-нибудь, в Aix les Bains {Экс ле Бен -- название бальнеологического курорта (фр.).}, в Виши, за тобою тянулся бы длинный хвост ухаживателей, вздыхателей, поклонников. Скажи, пожалуйста, правду: был ли у тебя с тех пор, как ты сюда приехала, хоть один этакий -- приличный, как говорится,-- роман? Ухаживали за тобою? Старались познакомиться? Получала ты букеты? письма?
-- Нет, конечно. Полагаю, что если бы было что-нибудь подобное, то я не сидела бы на бульваре в пятом часу утра и без единого су в кармане.
-- Ага! То-то! Во всяком другом южном городе, тем более на границе Франции и Италии, где приличную красоту ух как ценят, ты была бы окружена молодежью... Здесь тебя не замечают так же, как не замечают природу. И по той же причине. Не надо тутошней толпе ни природы, ни женской красоты, ни искусства. У них тут лучший по силам театр в Европе. Шаляпин поет, Фелия Литвин, Рено -- самые первые знаменитости. Но, знаешь, это выходит совершенно так, как, бывало, у меня на обедах: мы, именитые, едим, а на хорах нанятые музыканты играют,-- это нужно для обстановки, но никто их не замечает. Подают тюрбо выписное,-- черт ли слушает, что в это время, пока вилки серебряные по фарфору стучат, музыка рассказ Лоэнгрина играет. Так и здесь. Настоящее -- одна игра. Другое все -- обстановка. В одной зале -- trente et quarante, а в другой -- "Мефистофель" или "Валькирия". Здесь -- rouge et noir, a выйди на террасу -- вид, какого другого нет на земном шаре. Тут -- рулетка, а вон там, в ресторане, букет кокоток, съехавшихся со всех столиц и подбирающих крохи, которые упадут им с игорных столов, потому что крохи -- тысячные. Все устроено к удобствам и комфорту играющего человека до такой степени полно, что он уже даже не замечает своего блаженного комфорта, как воздуха, которым дышит, ни о чем-то ему не приходится подумать кроме игры. Казино на себя как бы поручительство берет: "Только играй, милый друг, играй себе, не развлекайся, а уж за все прочие твои потребности, физиологические и эстетические, я отвечаю -- без всяких с твоей стороны усилий, будут они удовлетворены за первый сорт..." Удивительно, как еще тут церквей для всех исповеданий не настроили!.. У католиков и англичан есть, а русским приходится в Ниццу ездить. Следовало бы выстроить. Одними просительными молебнами в год окупилась бы постройка... Нет! ты подумай: пятьдесят лет тому назад здесь была голая скала,-- вся земля, из которой поднялись теперь эти вековые пальмы, бананы, бамбуки, приехала сюда из Франции и Италии на спинах мулов... Единственное место в Европе, где нет ничего своего,-- даже земли!-- ничего, кроме скалы-подпочвы!.. Море обращено в гигантский аквариум, природа -- в зимний сад, великие артисты, певцы, художники -- в нечто вроде граммофона и кинематографа, играющих автоматически по востребованию, женщины -- в разряженных гаремных кукол, которые ждут своей очереди, как базарный товар, без всяких иллюзий... Выбежит выигравший счастливчик на веранду, свяжется с тою, которая наряднее в глаза бросилась, рассыпется билетами или золотом, избудет минутку возбуждения, и назад, в казино!.. Все здесь между двумя ставками! Faites votre jeu... Rien ne va plus!.. {Делайте свои ставки... Никто больше не ходит!.. (фр.).} О проклятые черти! И когда только провалится она в тартарары свои обратно, эта из ада вынырнувшая скала!