-- Не может быть... Позвольте план.
-- Бесполезно: ближе нет.
-- Все-таки позвольте... А это -- что? это -- что? Указываешь незанятые места в третьем, четвертом ряду.
-- Позабыл отметить... Проданы. Ближе тех, которые я вам предлагаю, нет...
И, получив такой "билет терпимости", имеете удовольствие слышать, как следующий за вами буржуа спокойнейше получает те самые места, в которых вам только что отказано: "Ближе нет".
В ресторане слуга, мельком окинув вас взглядом при входе, сразу показывает вам стол -- в сторону налево, где гнездятся подобные вам же козлища, и, Боже сохрани, если вы, по ошибке, попадете в места, уготованные для агнцев и овечек праведных: вам просто служить не станут,-- выживут вас невниманием. На площадке бельведера -- конечно, все равны, никто прогнать тебя не может, но сейчас же вырастает подле тебя откровеннейше глазеющий шпион и следит, не отрываясь, как вежливый коршун: не сделаешь ли ты какого-нибудь ложного шага? не привяжешься ли к какому-либо мужчине? не бросишь ли какой шутки или скоромного словца, не сделаешь ли авось жеста непристойного? А тут же рядом открытые кокотки, soumises, ведут себя нахальнейшим образом, как ни в чем не бывало,-- а дамы наезжие, иностранки, очень усердно им в манерах и туалетах подражают, визжат, как они, хохочут, словечками швыряются, с мужчинами вольничают... ничего! Даме -- можно, проститутке -- можно, а ты -- ни дама, ни проститутка, значит, чувствуй себя неизбывно в когтистой лапе какой-то, которая тебя хочет -- сожмет -- раздавит, хочет -- потерпит и помилует... Вот я вам рассказывала, как, впервые проигравшись, прямо подошла к московскому актеру и получила от него сто франков. Теперь, если бы я имела подобную встречу, то никогда не решилась бы вести себя так смело, потому что -- уверена: едва отойдя от актера, была бы арестована и препровождена в участок... В какое бы пристойное место ни пришла ты, уже смотрят откуда-нибудь на тебя подозрительные глаза и без слов говорят: "Догадайся же, душенька, что здесь тебе не место и уйди честью, покуда не попросили тебя вон..." Юлию Феркельфусс в Ницце так-таки и вывели из евангелической церкви. Да-с! Из церкви! Подошел сторож и говорит: "Уходите, дамы волнуются, вы получите неприятность..." Ушла! А указала на нее англичанка -- богатая леди из этаких, знаете, кочующих по свету прожигательниц жизни, какие, по-настоящему, только в Англии, кажется, и плодятся. А признала Юлию как грешницу недостойную добродетельная англичанка потому, что раньше Юлия работала в Каире, и было там, среди дам международной знати и аристократии коммерческой, тайное дамское общество, то, что у нас в России называется Еввин клуб, где эти скучающие добродетельные госпожи развратничали втихомолку, которая как горазда... Юлия в клуб этот бывала часто приглашаема и немало денег в нем заработала... И англичанка, которая ее из церкви вывела, была в клубе одна из самых, что ни есть, habituées {Завсегдатаев (фр.).} и безобразничала так бесстыдно, что даже подруги ее унимали и стыдили... удержа не было -- глаза прятала в мешок!.. Но тем не менее стоять перед одним Богом с продажною женщиною, как ведите не согласилась... где же английской спеси вьщержать подобное равенство?
Однажды под вечер возвращаюсь я домой, вдруг окликает меня приличный господин. Узнаю: конторщик великолепного отеля, в котором я раньше стояла.
-- Мадемуазель Лусьева?
-- Что вам угодно?
-- О! Я только с удовольствием вижу, что вы еще находитесь в наших местах.