Но надежды ее то и дело разбивались проигрышами Рюлиной, как о подводные камни.
-- Ах, если бы не эта проклятая страсть!-- вздыхала Адель.-- Полина Кондратьевна -- я не знаю, на что способна!.. просто, кажется, мир покорила бы! Я выросла при ней, воспитана ею, с пятнадцати лет работаю с нею вместе, и,-- кроме игры проклятой: биржи, рулетки, тотализатора, карты,-- не могу назвать ни одного ее ложного шага!.. Вина она не пьет, ест -- не гурманствует, мужчины для нее не существуют... самый восхитительный темперамент, идеальный характер для дел!.. Но вот -- все грабит игра!.. И притом какая несчастная игра!.. Бывает, что ей месяцами не везет... Случалось, что мы закладывали брильянты!.. Да!.. У Юдифи -- состояние, у Перхуновой -- капитал, Буластиху можно считать в сотнях тысяч, а у нас самая шикарная клиентура и дела идут блестящее всех, но мы закладываем брильянты!
Картежные вечера, и по очень крупной, устраивались довольно часто в доме самой Рюлиной -- в одной из квартир нижнего этажа, обращенных во двор. Буластиха, Перхунова, Юдифь и наиболее фаворитные факторши Рюлиной бывали при этом частыми, а иные и непременными, участницами.
XL
В одну из таких игорных ночей Машу, поздно вернувшуюся с беленькой немочкою из театра и давно уже спавшую крепким сном в своей "каюте", разбудила заспанная, зевающая Люция.
-- Вставай, одевайся... тебя требует Полина Кондратьевна.
-- Чего ей? -- недовольная, сонная, зевала в ответ Маша.
-- Пес ее знает зачем... Приказывает Аделька по слуховой трубе, чтобы ты оделась получше и шла вниз, в восьмой номер... Надо быть, графские нагрянули...
-- Шляются... бессонные черти!
Когда Марья Ивановна, принарядившись, явилась на зов, ее прежде всего ошиб пьяный, дымный воздух комнаты, словно тут кутила целая команда пожарных. Ей бросился в глаза ряд развернутых, исписанных мелом, ломберных столов и в особенности один, у которого стояла Адель,-- с двумя электрическими лампами-шандалами, с грудою карт на нем и под ним. Над богатым, но уже очень опустошенным, закусочным столом возвышалась, в табачном тумане, как некое красное облако, широкая выпуклая спина тучной женщины в пунцовом шелку. Марья Ивановна с обычным испугом узнала Булас-тову. Та,-- на шум платья Лусьевой,-- повернула к ней красное, в тон туалета, толстое лицо, заулыбалась, закивала. Сердце у Маши дрогнуло... Адель, хмурая и бледная, стоя у карточного стола, злобно чертила по сукну мелом. На Машу она не подняла глаз, только, заслышав ее, нервно передернула плечами. Были тут и Перхунова, и Юдифь, и еще несколько женщин, незнакомых Маше. Все они казались полупьяными и утомленными. Но всех страшнее была сама хозяйка -- Полина Кондратьевна. Она сидела в глубоком кресле совсем обессиленная, точно разваренная, даже свинцовая какая-то с лица; полуседой чуб ее развился на лбу и налип мокрыми косичками, по румянам на щеках проползли черные борозды, глаза тупо и тускло таращились в одну точку.