-- Марья,-- сказала она сиплым, не своим голосом, впервые за все три года называя Лусьеву по имени.-- Я, Марья, того... Ну да что уж тут!.. не везет! Вот, Прасковья Семеновна, извольте получать... при свидетелях...
-- Так точно, душенька Полина Кондратьевна, при свидетелях!..-- отозвалась Буластова тонким и веселым голосом, ловя с тарелки вилкою румяный кусок семги.-- Все по чести и в аккурате!..
-- Как следствует!..-- сипло поддакнула какая-то из "дам"...
Полина Кондратьевна обвела всех своим мертвым взглядом и продолжала:
-- Так вот... я, Марья, от тебя отказываюсь, ты мне больше не слуга... Теперь будет твоя госпожа Прасковья Семеновна... целуй ручку.
Кровь хлынула в голову Маше. Так и отшатнуло ее... Буластиха улыбалась ей, жуя семгу маслянистым ртом, и протягивала тяжеловесную, мясистую, в кольцах лапу.
-- Целуй, скорее целуй...-- послышался за спиною Маши быстрый, трепетный шепот взволнованной Адели.
Маша, едва соображая, что с нею сделали, что она сама делает, нагнулась к протянутой руке.
-- Испужались? -- сказала Буластова с тою же торжествующею и жеманною улыбкою, голосом сдобным, звонким и певучим, как у охтенки.-- А вы не пужайтесь. У меня вам, душенька, будет оченно как прекрасно... Бумажонки и причандалы ейные у вас, Аделичка, будут? -- обратилась она к Адели.
-- Ключи дайте!-- грубо крикнула та на беспомощную Полину Кондратьевну.