XLIX
Ночуя в одной из лучших квартир, Маша познакомилась с женщиною уже не первой молодости, сильною брюнеткою, прежде, должно быть, замечательной, но уже полуувядшей красоты. Она заговорила с Машей ласково -- на хорошем французском языке, но хриплым, рваным, без тембра, громким голосом, который почти безошибочно определяет женщину, давно промышляющую развратом, и почти обязательное появление которого у них,-- хотя бы и никогда не болевших дурною болезнью,-- составляет физиологическую загадку, имевшую много гипотез, но ни одного решения {Lombroso, 264, 297. Parent Duchatelet. Jeannel, 234.}. Оказалась она тоже из бывших, но очень давних, рюлинских "крестниц", а когда-то была гувернанткою в одном из самых аристократических домов Петербурга. Звали ее Катериною Харитоновною. Булатова очень дорожила ею,-- главным образом, за французский язык, образование и талант спаивать гостей,-- но в корпусе не держала, потому что Катерина Харитоновна пила запоем, а пьяная делалась язвительна, как дьявол.
-- Я их, кровопийц, там до белого каления доводила...-- улыбаясь, рассказывала она.-- В меня сама Прасковья Семеновна однажды запустила горячим утюгом... меньше вершка от виска просвистал!.. на комод упал,-- мраморная доска вдребезги!.. Я говорю: "Глазомера у тебя, Прасковья, нет... Я пьяная, а лучше бросить могу, да не стоишь ты: в писании сказано,-- блажен, иже скоты милует!.." А она, ведьма, как поняла, что чуть было меня не ухлопала, струсила и сейчас же идет от меня вон из комнаты, вся белая, как платок... Понимаешь? Она от злости обыкновенно кровью наливается, как клюква, а тут побелела... ara?! это серьезно! А я за нею следом и шпыняю ее, шпыняю... И вдруг обернулась она, понимаешь, ко мне, глаза -- как олово и огромнейшие,-- и говорит тихо, с самою лучшею вежливостью: "Катерина Харитоновна...", слышишь? слышишь: уже не Катька-стерва, а Катерина Харитоновна?! "Катерина,-- говорит,-- Харигоновна! Сделай Божескую милость: отовди от меня!.. Убью я тебя,-- и не отвечу... да все же души человеческой жаль! Будь добрая: пожалей и себя, и меня!.." Ну, признаюсь, я оторопела... Шутка ли? Этакого крокодила до молитв довела!..
-- Скажите, пожалуйста,-- саркастически спрашивала она Машу, что собственно заставляет вас терпеть эту чертову каторгу?
-- Что же? повеситься? в воду кинуться?
-- Зачем? Взять да просто уйти.
-- Легко сказать. А дальше что?
-- Ничего страшного. Жизнь и воля.
-- Какая же воля? Я у Буластовой вся в лапах...
Катерина Харитоновна пыхала папироскою, презрительно улыбаясь, и твердила: