-- Предрассудок!
-- Да что вы, Катишь? Какой предрассудок? У меня не может быть честного труда, не может быть ни помощи от людей из общества. Мое прошлое станет мне поперек всякой честной дороги...
-- Ах вы про это!..-- еще презрительнее протянула Катишь.-- Ну, это-то, конечно... Вы правы: в гувернантки нам с вами возвращаться поздно!.. И -- знаете ли? Не только потому, что Прасковья Семеновна и Полина Кондратьевна помешают, а мы уже и сами не пойдем...
-- Ох, как бы я пошла, если бы можно было вырваться!..-- искренним криком, с навернувшимися на глазах слезами возразила Маша.
Катерина Харитоновна затянулась папиросою.
-- Не смею спорить. Пойти-то, может быть, вы и пойдете, но не выдержите, сбежите назад. Как-никак, милая девица, все-таки вы уже пятый год носите шелковое белье... Вон -- у нас рассказывают, будто вы вся в долгу перед буфетом, потому что не можете заснуть без портера пополам с шампанским!.. Так хорошо отравленной женщине о честных трудах помышлять поздновато {Покровская, 32, 33. Ломброзо, 445,446. Outrera, 25--27.}. Но какие бесы заставляют вас сидеть в нашем аде? Плюньте вы на этих рабовладелиц, живите сами по себе, зарабатывайте сами на себя...
-- Как вы это говорите, Катишь? Срам какой!
-- Ну уж, миленькая, срамнее того, что мы с вами здесь терпим, сам сатана еще ничего не измыслил.
-- И при том... они на меня донесут...
-- Ну?