Все знали, что Люция обречена на смерть, и никто не смел заговорить с нею о том. Понимала ли она сама свое положение,-- кто ее знает. Бессонница, пьянство и утомление сделали ее будто полоумною. Если она не "работала", то -- спать не спала, но дремала, ходя, сидя, стоя, лежа, поминутно забываясь в коротких беспокойных грезах -- часто даже до того, что вдруг храпела и свистала носом среди обращенного к ней разговора.. И так же внезапно просыпалась и долго потом не могла прийти в себя от сонной одури, хлопая глазами, как идиотка, трудно соображая, где она, почему, зачем.
Коньяк и водка поднимали ее, встряхивали, но иногда, хватив стакан-другой на бесконечно запасенные "старые дрожжи", Люция сразу ошалевала, впадала в бешенство и скандалила,-- буйно, дико, грязно и непроизвольно: точно не сама бушевала, но кто-то другой, чужой, сидящий в ней, злорадный, бесовский, ужасный. Тогда Люцию вязали и потом били -- жестоко и долго, по всем мякотям тела, мокрыми жгутами, чулками с песком, резиною. Она выла, пока не засыпала, а часов пять-шесть спустя -- проснувшись, едва живая, вся разбитая,-- наскоро опохмелялась полбутылкою водки и, воскресшая, как ни в чем не бывало, опять шла на "работу" -- пьянствовать и отдаваться...
Опытная Федосья Гавриловна смотрела на разрушение Люции с большою тревогою.
-- Увидите, Прасковья Семеновна,-- убеждала она хозяйку,-- устроит вам Люська уголовщину в доме.
-- Каркай, ворона!
-- Не обопьется, так удавится, а то с ума совдет, квартиру подожжет... Чертиков-то она уже ловила на прошлой масляной. Либесвортишка еле отходил.
-- Здорова корова! Еще на три белых горячки хватит.
-- Да ведь это -- как вино позволит, а оно -- на этот счет самое капризное. Может десять лет ждать, а захочет -- завтра в гроб уложит... Будет вам жадничать-то, взяли свой профит, попользовались, пора ее с рук спустить...
Буластова и сама все это понимала, но уж больно жаль было собственными руками погасить этакую богатую доходную статью -- и все ждала, откладывала да авоськала...
Лусьева, как давняя приятельница Люции, страшно волновалась и беспокоилась ее грядущею, близко наступающей судьбой, в которой как будто смутным предостережением звучала отдаленная угроза ей самой. Марья Ивановна пила вино еще не слишком много, не до отравления организма в хроническую привычку, но ей уже частенько-таки случалось "ошибаться" то коньяком, то шампанским, то портером... временами уже чувствовалась гнетущая, тоскливая потребность в алкоголе, и без вина за столом кусок уже не шел в горло. Она боязливо расспрашивала то "Княжну", то Федосью Гавриловну: