-- Согласитесь, что такую прелесть нельзя держать на виду.
-- И все, которые закрыты, такие? -- спросила Маша.
-- Все. Это был вкус покойного генерала. Когда-нибудь приходите днем,-- я вам покажу... Есть шедевры... Даже Рубенс... Только Полине Кондратьевне не говорите: она ненавидит, чтобы их открывали, говорит, что мерзость...
-- Я бы на ее месте просто велела вынести их на чердак...
-- А, милая, говорю же вам: она боготворит память мужа... В квартире -- вот уже пятнадцать лет -- не тронута с места ни одна его вещь... Да к тому же и жаль: иные полотна чудно хороши, за них плачены тысячи рублей. Вот, например... Адель отдернула и другой чехол: Леда и лебедь...
-- Это из мифологии, знаете,-- смеясь, пояснила она.
Маша знала. Вещь была действительно художественная, чуть ли не майковской кисти. Любопытство преодолело стыд. Маша посмотрела картину, конфузясь, краснея, с угрызением совести, но и с любопытством.
-- Тут Фрина с невольницей... Тут Пазифая...-- быстро отдергивала и сейчас же задергивала полотна Адель, так что они едва успевали сверкнуть в глазах Маши обилием нагого тела и странными позами.-- Это рубенсова семья сатиров... Все очень пикантно... Да вы заходите завтра днем... Часа в два... Полины Кондратьевны не будет дома: поедет с визитами... Я вам все покажу. Только ей -- молчок, а то мне достанется.
Она призадумалась как бы с некоторой нерешительностью и вдруг хитро подмигнула.
-- А, впрочем, я и сейчас еще покажу вам что-то интересное. Что же я все забавляю вас старьем? Перейдемте в будуар,-- увидите новую живопись: чудесный Константин Маковский... Это уже приобретение... заказ самой Полины Кондратьевны и, конечно, ничего неприличного... так,-- очень художественное nudité... {Обнаженная натура (фр.).}