-- Они на Машку наговоренные.
-- А, что с тобой толковать! Бог тебя убил, так людям и подавно бить надо!
Посыпались пощечины, загуляла плетка. Нимфодора взвыла. Марья Ивановна прислушивалась издали не без злорадного удовольствия. В этом аду злости, трусости и рабской приниженности она сама ожесточилась сердцем и опустилась нравственно, мало-помалу теряя природную мягкость и добродушие, так долго помогавшие ей переплывать грязную лужу своего позора, не погружаясь в нее совершенно.
Раз все ее товарищеские попытки отвергнуты и ведут только к глумлению и обидам,-- так черт же с ними, с этими злыми дурами и негодяйками! Она тоже пойдет против них -- примкнет к силе, пред которою они трепещут.
До сих пор она нисколько не злоупотребляла своим положением "экономкиной душеньки", теперь стала давать его чувствовать всем, кто показывал ей когти. Наушничала и даже клеветала, навлекая на товарок-врагинь ругань и побои Федосьи Гавриловны, которая со дня на день все больше души не чаяла в своей "Машке" и верила ей безусловно. Самой Буластихе Марья Ивановна тоже старалась угодить, чем только могла и умела: безбожно ей льстила в глаза и за глаза, при всяком удобном случае благоговейно прикладывалась к ее мясничьим ручищам и перебивала у горничных возможности услужить хозяйке -- "подай, убери, принеси". Повелительницам это очень нравилось, но барышень возмущало, и даже "Княжна" стала относиться к Марье Ивановне холодновато. Антонина же громко говорила, что Машка не только "экономкина душенька", но и хозяйкин "дух", т. е. шпионка и доносчица, и, лишь бы случай вышел, а давно пора с нею расправиться без жалости.
-- Нимфодора глупа-глупа,-- наущала она,-- а на счет вшей не худо придумала. Только Машке не простых бы, а в пузыречке из больницы -- тифозных...
LVIII
С удалением Федосьи Гавриловны для мстительных проделок открылось широчайшее поле, а времени -- двадцать четыре часа в сутки. На решительные, т.е. убийственные или калечащие мерзости не дерзали посягать, памятуя, что "Машка" -- дорогой товар, за порчу которого Буластиха с виновных шкуру сдерет. Но делали все, чтобы отравлять "Машке" существование изо дня в день, из часа в час, из минуты в минуту.
Сегодня Марье Ивановне обливали жавелевою кислотою дорогое бархатное платье, которое, по буластовской расценке, стоило горемычной кабальнице, по крайней мере, месяца "работы". Завтра -- пропадали у нее из запертого комода часы или деньги,-- жалкие крохи, которые удавалось ей сберечь из подачек "на булавки",-- единственное, что доставалось на ее долю от огромного ее заработка. Стоило Марье Ивановне, уходя из своей комнаты, оставить дверь не замкнутою на ключ, чтобы, возвратясь, она уже непременно нашла либо постель свою испачканною какою-нибудь гадостью, либо омерзительный рисунок на стене, либо безграмотную записку с руганью и угрозами. Фраскита, из зависти, втянула Лусьеву в ссору и жестоко подбила ей глаз -- аккурат накануне приезда одного богатого и щедрого "понта", большого поклонника Марьи Ивановны.
На квартирах -- у хозяек -- жильцы, до сих пор льстивые, подобострастные, сделались наглы, грубили, а женщины подстрекали их -- показать Машке-дворянке, что не велика она фря и не честнее других. Еще -- к большому счастью Марьи Ивановны, как-то выпала ей такая удачная полоса, что "работать" приходилось больше в "корпусе" либо в той квартире, где проживала и влиятельна была дружелюбная Катерина Харитоновна: ее буйного нрава все побаивались, не исключая даже самых дерзких и сильных жильцов. Но в другие квартиры Маша ехала -- каждый раз -- полумертвая от страха, что не сегодня-завтра какой-нибудь Александр Мясник либо Ванька Кривуля изнасилует ее и обратит в то невыносимо позорное, полное побоев и вымогательства рабство, под игом которого жили и изнемогали почти все квартирные женщины.