Пошла к умывальнику, носовой платок намочила, жгутом крутит: я уже понимаю, зачем,-- рот мне заткнуть хочет...
-- Это,-- шепчу,-- вы напрасно... оставьте, Анна Тихоновна! Тиранствовать нельзя. Я не дамся!..
А она на меня даже и не глядит уже, только сказала баронессе:
-- Ты, сударыня, чего зеваешь? Запри дверь покрепче... Та рохля, на мое счастье, старая, из робких: руки у нее трясутся, ключ в скважине застрял, не поворачивается, хотела поправить, вовсе на пол уронила... Ах, ах!.. ахает, вздыхает, подслепая, ползает по ковру... Я вдруг -- точно осенило: как рванусь, да через нее!.. Коридор, лестницу пролетела вихрем... Как ошибло меня свежим воздухом, тут только очнулась: жива!.. Ну и вот я здесь... Дальше вы знаете...
LXII
Долго длилось молчание, во время которого Лусьева сидела, низко опустив голову на грудь. Она, кажется, плакала и не хотела выдать своих слез.
-- Тэк-с...-- нарушил затишье полицеймейстер.-- Одиссея эта ваша, можно сказать, весьма многозначительная. Что же, Матвей Ильич? Ведь надобно запротоколить по форме... тут вон какие дела открываются...
-- Н-да-а...-- сказал Mathieu le beau.-- И к прокурору отнестись немедленно... Вам, сударыня, сделан будет допрос по форме, а затем, вероятно, вы должны будете повторить ваши показания перед судебною властью.
Лусьева сердито отозвалась:
-- Хоть перед китайским богдыханом.