-- Эфир и одеколон...-- прошептала она, конфиденциально вытягивая губы трубочкою.
-- Ага! Как англичанки? Да-да-да-да! Ага!
-- Несчастная слабость. Ах, тоже печальная ее была жизнь!.. Еще с института.
-- Она где теперь? у вас?
-- Да. Лежит совсем больная. Плачет в три ручья. Так ее история эта разбила, так потрясла...
-- Еще бы, еще бы! Очень понятно. Да-да-да-да! Итак, добрейшая Софья Игнатьевна, я продолжаю. Официально,-- а ни во что неофициальное мы входить не имеем основания,-- дел о вашей бедной племянницы обстоит так. Госпожа Лусьева явилась в участок с известным вам, компрометирующим ее требованием. Ввиду необыкновенности заявления, она была подвергнута медицинскому исследованию. Врач нашел ее нормальною...
-- Но не специалист, excellence! {Ваше сиятельство! (фр.). } Он не специалист!
-- Так точно. Обыкновенный полицейский врач, которого науке и мнению, разумеется, грош цена! Затем, в продолжительном разговоре с полицеймейстером и моим чиновником, госпожа Лусьева сделала ряд разоблачений, которые, если бы она была в своем уме, были бы чрезвычайно важны. Разговор этот, однако, остался частным, не оформленным в дознание. Тем временем мы узнаем от вас, что имеем дело с сумасшедшею фантазеркою, в чем я, конечно, нимало не сомневаюсь. Но тем не менее,-- прошу вас очень понять,-- непроверенным факта этого я все-таки оставить не могу и не в праве. Да-да-да-да! Полицейское дознание должно быть произведено.
Леневская насторожилась.
-- Вы, ради Бога, не пугайте меня страшными словами. Я женщина, форм ваших не знаю и боюсь. Что вы подразумеваете под вашим "полицейским дознанием"?