-- Да вот,-- покуда мы с вами тут беседуем, в эту самую минуту с вашей племянницы снимают допрос...
Леневская сострадательно вздохнула с спокойным видом.
-- Бедная девочка! Воображаю, как она мучится и трепещет!.. Когда я была у нее вчера вечером, она просто зубом на зуб не попадала,-- так дрожала от страха, стыда, волнения! "Что, тетя, со мною было? Что я наделала?.." Я битых три часа провела с нею -- до поздней ночи... все успокаивала!
-- А к вам поехать все-таки не согласилась? Леневская снисходительно улыбнулась.
-- Ни за что! Знаете: припадок утихает, но не совсем еще прошел... Сознание борется с обманом чувств. Она долго не хотела меня узнать, притворилась, что даже имени моего никогда раньше не слыхала, насилу вспомнила, кто я такая, и даже после того, как согласилась меня принять, как друга, потом еще раза три обзывала меня разными чужими именами... Ну я предпочла не настаивать. Баронесса предупредила меня, что ее не следует раздражать, когда она в таком состоянии. Ведь именно с того и начинаются ее припадки: кто-нибудь рассердит, и пошла писать. Если бы не эта глупая Анна Тихоновна, которая набросилась на нее поутру с выговором и воркотнёю, то, вероятно, не случилось бы вчерашнего скандала. А с другой стороны, надо и Анну извинить: старая нянька, на руках ее выносила, любит свою барышню без памяти... и вдруг барышня является неизвестно откуда ранним утром, дикая, дерзкая, как будто не совсем трезвая!..
-- Да, вот это еще, Софья Игнатьевна: оно не выяснено и остается немножко непонятным...
-- Что, генерал?
-- Как ваши старушки не обеспокоились, когда госпожа Лусьева сбежала от баронессы из театра и пропала на целую ночь?
Леневская сделала удивленные глаза:
-- Mon général! О чем же могли они беспокоиться? Маша сказала им, что едет ночевать к своей подруге, m-lle Каргович. Они в Петербурге учились вместе -- одного выпуска по гимназии...