XXI
Маша рыдала.
-- Оля, Оля!.. Как же тебе-то не грех и не совестно? Как же ты-то -- все знала о них и меня не остерегла?
-- Я ли тебя не предупреждала? -- грустно отозвалась Брусакова.-- Что ты говоришь? Я вся извертелась перед тобою в намеках, а ты,-- нет, все не хочешь понимать, всем веришь больше, чем мне. В старуху влюбилась, в Адель влюбилась, в Жозьку-поганку... На меня же за них кошкою фыркала! Разве я виновата, что тебя Бог догадливостью обидел, а черт тебе глаза слепотою застлал?
-- Но зачем же было намеками и обиняками? Ты бы прямо, начистоту...
-- То есть, так-таки вот сразу и признаться тебе: беги, Машенька, от нас куда глаза глядят, мы все здесь распутные и тебя ловим, чтобы сделать такою же, как мы?.. Ну, голубчик, духа не хватило!.. Я тебя очень люблю, но пожертвовать собою, чтобы ты так уж все знала про меня... нет, этого я не могу!.. стыдно очень, себя жаль!..
-- Да ведь, Оля,-- теперь же вот все равно открылись все ужасы эти...
-- Э, теперь!-- страдальчески морща лоб, отозвалась Ольга.-- Теперь мне все равно!.. Обе в одной ловушке сидим... теперь мне тебя не стыдно... Примеряй по себе: в состоянии бы ты была признаться во всем, что с тобою сейчас происходит,-- кого бы назвать из наших порядочных подруг? -- ну, хоть Кате Заряновой?
-- Ни за что на свете!.. Сохрани Бог!.. Лучше умереть!.. {Ломброзо, 450-451. Parent Duchatelet, I, 111, 112. Дальтон, 66, 67.}
-- Ну, а со мною ты говоришь очень просто, по-деловому... и с Аделью будешь говорить, и с Жозькою, и с Люською... и с другими. Да! Порядочная ты очень была, стыдилась я тебя безмерно... и никак этого стыда не одолеешь. Жалость сильна, а он и жалости сильнее... Ну, а потом, если уж всю правду до конца говорить, то я, Маша милая, и за намеки-то мои тебе сколько раз бита!