-- Бита?
-- Да, бита...-- всхлипнула Ольга.-- Ты не удивляйся: у нас это часто и скоро. Я и пригласить-то тебя в дом к "генеральше" согласилась только с битья; целые две недели отвиливала, отговаривалась, врала небылицы и на тебя, и на себя, почему ты не можешь прийти... Ну, Аделька,-- ведь все это несчастье началось с той нашей встречи на Невском,-- выследила как-то, что я плутую, подвела, наябедничала,-- от старухи сейчас же мне таска!.. А помнишь, как ты провралась, что я отговаривала тебя входить в долги? "Генеральша" тогда полчаса истязала меня у себя в спальне... У нее система: сама с комфортом в кресла сядет, тебя на колени перед собою поставит, кольца с пальцев своих поснимает,-- чтобы убойных знаков не делать,-- и пошла лупить со щеки на щеку...
-- И ты давалась?
-- Да -- что же я могу? Уж лучше пусть бьет наедине... А то позовет Адельку, Люську, велит держать... еще хуже!.. и срам...
-- Я бы скорее ее убила, себя!..
Ольга взглянула на Лусьеву с сомнением.
-- Не убьешь...-- проворчала она.
-- Нет, убью!
-- Не убьешь! слыхали мы! Это только говорить, дружок, легко, что убью. И я когда-то кричала: ее зарежу, сама утоплюсь! Ты думаешь, одни мы с тобою у нее? Мало других, таких же закабаленных? Погоди, теперь от тебя прятаться перестанут,-- перезнакомитесь!.. И все-то -- все до единой -- вопили в свое время: убью!.. убьюсь!.. Но ни в каторгу, ни на позор судебный, ни на тот свет раньше времени, как видно, идти никому не в охоту... Так что убила-то себя покуда только одна Розя Пантормова... Помнишь Розю? В Озерках, на вокзале блистала... Наверное, помнишь!.. Впрочем, тому уже года четыре... Ты тогда еще девочкою была...
-- В Озерках? Позволь... Брюнетка?.. Дочь священника?.. Помню!.. Говорили, что она отравилась от несчастной любви...