-- Никакой несчастной любви не было. Просто попала в силок к "генеральше", как и мы, грешные. Розя хорошенькая была, живая, с образованием, неглупая, нравилась мужчинам ужасно. Торговала ею Полина широко... А та пылкая, гордая, гневная. Неволю-то нести надоело... ну да и зазналась: думала, что очень уж необходима она генеральше, может пошвыривать ею, как хочет. Адели страшно грубила, ненавидела та ее. В один прекрасный день Розя совсем взбунтовалась. Довольно, говорит, вы мою кровь пили, хочу на волю, больше я вам не слуга!.. Старуха с Аделью на нее с кулаками, с дрекольем, а Розя револьвер вынула... они и осели... Ушла победительницею. А дней десять в своей комнате -- да к следующему утру душу Богу и отдала. Да! Вот что! {Петербургский факт.}

-- И ты на такой же цепи, как я... и все? -- тихо и робко спросила Марья Ивановна.

Ольга угрюмо поникла головою.

-- Больше, чем все. Она меня хоть в ступе толки, хоть масло из меня жми,-- я бороться не смею. Я из рабынь рабыня. Ну да об этом лучше и не спрашивай!.. Велит воровать -- буду воровать; велит сводничать -- должна сводничать!.. У меня сердце кровью обливалось, когда ты пошла на их удочку, а раскрыть тебе весь план и ужас ихний я все-таки не смогла... страшно!.. Уж очень тоже один мой секрет у нее в шкафу запаян... И -- вот что, Маша: до сих пор я, хоть и робко, но все восстановляла тебя против них. Ты не слушала, завязла... Ну, а теперь я сама тебе говорю, первая: не убереглась ты,-- так лучше повинуйся, делай, что велят... сопротивляться ты опоздала! Если ты озлишь "генеральшу", она погубит тебя, как муху,-- раздавит, и мокро не останется. Если же слушаться ее, не фордыбачить, то она -- пожалуй, еще и не из худших мерзавок по своей части. Секрет держит хорошо,-- об Адельке нечего и говорить: могила!-- и обращается недурно. Без толку не дерется, ведь другие бывают ужасные, словно не люди, а звери их родили!-- в деньгах карманных, в кредите, в вещах никогда отказа нет. Но чуть ты вздумала явить перед нею свою волю,-- шабаш: за малую вину изобьет смертным боем, за серьезный бунт загубит, как Розю Пантормову... Она, когда молоденькая была, то, говорят, у графа Иринского, покровителя своего, в имении крепостных собственноручно порола, а теперь мы у нее вместо крепостных. Она одной Адельки только и боится, потому что -- одного поля ягода, и та, по натуре, сама черт хуже ее...

XXII

-- Что же? -- признавалась своим слушателям Марья Ивановна.-- Я не героиня... характера у меня нет, трусиха я, дрянь!.. отстоять себя не сумела! Всему, чего от меня потребовали, покорилась, на все пошла и сдалась,-- а тогда очутилась уже совсем в их руках... Да надо правду говорить -- не скрывать: мало-помалу и сама опустилась, втянулась в эту подлую жизнь... Натуришка у меня слабая... аппетиты развернулись: и съесть я хорошо люблю, и вина отличать стала мастерица, и туалеты изящные мне подай, и шляпу-модель, и камушки... Без этого уже досадно и скучно: что за жизнь, если нет? -- как это -- у других все есть, а у меня вдруг не будет?

(В Петербурге ловушка затягиванья в проституцию сперва через "живые картины" и задолжение, потом через шантаж, работала в начале девяностых годов настолько открыто, что, когда первая половина "Марьи Лусьевой" была уже напечатана, известный столичный журналист Д.А. Линев-Далин прислал мне старую, пожелтелую вырезку из "Нового времени" с фельетоном покойного Жителя как раз об этом мрачном промысле. От другого, весьма известного петербургского журналиста, М.М. Кояловича, я получил письмо с вопросом, не рассказываю ли я в "Марье Лусьевой" историю некой его знакомой, погибшей, при очень похожих условиях, в шикарном петербургском доме свиданий на Морской улице? Фамилия девушки оказалась мне совершенно неизвестной. Совпадение же вымысла с фактом, во всяком случае, достойно внимания и характерно (1904). Да наконец, чтобы подкрепить мой рассказ большим и привычным литературным авторитетом, вспомните молоденькую невесту Свидригайлова, сосватанную ему шельмою немкою Ресслих, в расчете, что "я наскучу, жену-то брошу и уеду, а жена ей достанется, она ее и пустит в оборот; в нашем слою, то есть, да повыше".)

К тому же разврат, как его продавала "генеральша", был тонкий, подкрашенный, даже раззолоченный: клиенты ее принадлежали к самому блестящему кругу Петербурга,-- значит, были люди негрубые,-- по крайней мере, в большинстве,-- хотя поношенные, но элегантные, с приятными манерами и кротким обращением, ищущие и в продажной любви некоторой иллюзии флирта; так что ужас своего положения жертвы госпожи Рюлиной, если не очень грызла собственная совесть, не ощущали очень назойливо и резко.

Уже более полугода будучи "живым товаром", Лусьева телом оставалась девушкою: "главного" условия женского торга собою от нее не требовали очень долго, покуда в Петербург не приехал человек, которому ее именно в этом "главном смысле" предназначали и, как обещала Адель, "за большее и содрали больше". То был "стальной король" из Германии, архимиллионер, личность, по рассказам Лусьевой, мрачная, жалкая и трагическая. Марья Ивановна вспоминала о нем с ужасом.

-- Жесток что ли был? Безобразничал очень?