Эта острота его сделалась для меня -- вроде известного коварного совета алхимику: при делании золота не думать о белом медведе. Сяду писать рассказ, и сейчас же стук в голову:
-- Не вышло бы опять перевода со шведского?
С тою разницею, что алхимику белый медведь неизменно мешал в желанном достижении, а мне чеховская насмешка помогла развязать свой язык, избыть из него искусственность, деланость, нарочность.
Была у меня страстишка к мистическим рассказам с Христом, Мадонной, ангелами, демонами. Они нравились, читались, покупались. Вероятно, я наплодил бы этой фантастики видимо-невидимо, если бы не Чехов.
-- Послушайте, -- говорит, -- как это заметно, что вы пели в опере.
-- А что?
-- Слушайте же, аккорды там у вас... хоры, арфы, трубы... Слышно, что привыкли, чтобы под оркестр. И освещения не жалеете: то голубой свет дадите, то розовый, то золотой, то зеленый... Слушайте же: опера -- апофеоз с бенгальскими огнями!..
Еще одним полезным "белым медведем" обогатилась моя автокритика. Фантастические рассказы я забросил, да и вообще стал сдерживать буйство воображения:
-- Ох, не пустить бы бенгальского огня?
За юношескую поэму "Демон" Антон Павлович донимал меня, почтительнейше приветствуя: