-- Слушайте: что же символ? Разве вы в чертей верите?
-- Не очень! -- рассмеялся я.
-- Так зачем их пишете? Если черти существуют в природе, то пусть черти о чертях и пишут. А человек должен писать человеческое.
Несколько лет спустя встретились мы у Ф.А. Куманина, редактора-издателя "Артиста". Зашел между ними, Куманиным и Чеховым, спор о модной тогда артистке Л.Б. Яворской. Куманин ее влюблено восхвалял. Чехов беспощадно высмеивал.
-- Согласитесь, однако, Антон Павлович, -- горячился Куманин, -- что "Мадам Сан-Жен" она играет с душой? Александр Валентинович, -- обратился он ко мне за поддержкой, -- скажите: разве в "Сан-Жен" Лидия Борисовна бездушна, как говорит Антон Павлович?
Я не любил Яворскую и конечно стал бы на сторону Чехова, но не успел.
-- Нашли на кого ссылаться, -- пробасил он, -- так я ему и поверю: он думает, что у женщин зеленые души!
Не забыл своего старого каламбура!..
В начале 90-х годов, когда Чехов возвратился в Москву с Сахалина, а я с Кавказа, мы не раз встречались на "пятницах" в некоем салоне, довольно портретно (даже с подлинными именами некоторых постоянных гостей) изображенном мною в недавнем моем романе "Лиля-ша". Там записано несколько острых словечек Чехова. Между прочим, хозяйка салона, названная мною Эллою Левенстьерн, была большая либералка и свободомыслящая. Даже пятницу для своих журфиксов она выбрала не спроста, но с идеей: в виде протеста против предрассудка, что постный и тяжелый день. Чехов же поддразнивал ее, будто вовсе не потому, а, напротив, из тайного антисемитизма, чтобы к ней на журфиксы не ходили евреи, и в частности Левитан. Так как "Элла" была к Левитану неравнодушна, то шутки Чехова порядком-таки ее злили.