1
Самое трудное в литературе - по крайней мере, для меня - писать о друге, которого сердечно любишь. Таким другом вот уже шестнадцать лет был для меня, есть и навсегда будет профессор Томаш Масарик, нынешний президент Чехословацкой республики.
Мы познакомились в 1914 году в Риме, живя в отеле "Флора" на Виа-Венето. Однажды Масарик зашел ко мне в номер запросто - для беседы, а не для "интервью", и мы как-то сразу сошлись. Затем дважды в день встречались в столовой за обедом и ужином. Жена моя и дети сдружились с дочерью Масарика Ольгою, прелестной девушкой, которую в ее простой искренности не полюбить, узнав, было невозможно. Такой славный, светлый, женственный ум, такой мягкий влекущий славянский характер, такое завидное серьезное образование без претензий "синего чулка", такая чудесная выдержка благовоспитанности без манерного жеманства.
Масарик в Риме был страшно занят. Исчезал из отеля ранним утром и буквально целые дни скитался по дипломатическим представительствам всех европейских государств, по правительственным учреждениям, по редакциям влиятельных газет, по штаб-квартирам бесчисленных революционно-национальных организаций, собравшихся тогда в Риме, еще нейтральном, со всей Европы, в чаянии выиграть что-либо для своих народов от уже грохотавшей войны и грядущего мира. С утра до вечера убеждал, спорил, столковывался, внушая министрам, депутатам, послам, журналистам ту свою "одну думу", что сосредоточенно горела фанатическим огнем в его светлых, обманчиво спокойных глазах: - Austria delenda est ( Австрия должна быть разрушена! (лат) ).
В то время Масарик еще не был объявлен австрийским правительством вне закона, и Вена любезно предоставляла ему возможность, если желает, возвратиться в отечество, чтобы... быть захлопнутым в полицейском капкане!.. В Риме с Масарика не спускала глаз бдительная австро-германская слежка. Это тоже отнимало у него много времени. Выйдя из отеля, он должен был долго кружить по переулкам, покуда не убеждался, что филеры от него отстали, и только тогда шел или ехал, куда действительно намеревался.
Надо было удивляться неутомимости этого человека. Ведь ему было уже 64 года. А он, в такой деловой суматохе, находил еще время показывать своей дочке Вечный город!
Беседовали мы часто и много, и, повторяю, не для "интервью", а по душам, как политические единомышленники. Нас сближал вопрос о войне, бывший тогда для обоих вопросом свободы. Я верил, что для русской революционной эмиграции, к которой я тогда принадлежал, участие в войне - необходимое дело чести, показание своего единства с воюющим народом; что только победоносная Россия будет в состоянии получить от царей те гражданские права, которых не успела взять революция 1905 года. Предательское пораженчество, которым веяло в революцию из Циммервальда и с которым я боролся, сколько мог, было Масарику столько же непонятно и противно, как и мне. Социалистические взгляды ученого историка и экономиста не тормозили в нем реальных устремлений патриота.
Глядя на войну прямыми чешскими глазами, Масарик видел, что поражение Антанты будет смертным приговором для чехов и словаков, сжатых между извечными поработителями - германцами и мадьярами. На победу же Антанты он возлагал надежды огромные, но в то же время осторожные. Он чутко понимал, что в Антанте, наряду с симпатиями к славянству, как заведомому противнику германизма, живет также пугливое предубеждение против славянства как неведомой силы будущего. Славянство было необходимо Антанте, но пугало панславизма ее смущало.
Я усердно боролся с этим предубеждением в итальянской печати. Масарик - всюду: в Риме, Женеве, Париже, Лондоне, Вашингтоне. Вихрем носился он по Европе, завоевывая простор славянской идее лекциями, статьями в газетах, личным влиянием на двигателей французской и английской политики, основанием новых журналов и целых издательств, посвященных чешскому вопросу.
Антанта понимала, что славянство должно быть вознаграждено освобождением от "германской опасности" и самостоятельною государственностью, но вместе с тем очень мечтала устроить эту государственность как-нибудь так, чтобы она не была очень пространственна и сильна. И вот, соображая это, Масарик заранее боролся за границу будущей Чехословакии. Однажды во "Флоре" он принес мне этнографическую карту славянства, составленную знаменитым Любором Нидерле, и по ней наметил синим карандашом, каких границ он добивается и что ему обещают. Разница была огромная. По наметке Масарика, соседство Чехословакии с Югославией сливалось действительно в славянское море, совсем потопившее немецкие островки. Плачевнейший же жребий выпадал Венгрии, со всех сторон подпертой славянскими государствами и оторванной от мира, что германского, что латинского.