-- Не думаю. Почему же? Да, наконец, если бы и так, мы люди, к этому привычные.
Положение чехов тогда в Италии было весьма двусмысленно. Конечно, правительство и образованные люди знали, что душа чешского народа - с Антантою и против немцев. Но паспорта у чехов были австрийские, и полиция не умела, да и не хотела в них разбираться, валя обладателей, всех гуртом, в разряд "нежелательных иностранцев". Часто выходили скверные истории. Даже в такой захолустной дыре, как Леванто, власти арестовали юношу чеха, по фамилии Седлачек, из хорошей пражской семьи, и бедняга отбыл потом три года в концентрационном лагере в Сардинии. Но я никак не думал, чтобы подобные недоразумения могли настигать даже столь известного человека, как Масарик.
Однако оказалось, что оно так. Масарик ехал не в Рим, но уже из Рима и путешествовал тайно. В Риме он был как зерно между жерновами двух шпионажей, казалось бы, враждебных между собою, но преглупо один другому помогавших. Дипломатическим успехом своей поездки в Рим Масарик, кажется, был доволен: я не почел удобным расспрашивать, зачем именно он был в Риме. Но оттуда он исчез потихоньку, как мы надеялись, искусно обманув оба шпионажа.
Масарик провел у нас сутки. Несмотря на отягчавшие его личные беды, казался по-прежнему бодрым и энергичным. Только прибавилось печали в глубине глаз да фанатическая сосредоточенность взгляда стала еще жестче отливать сталью, когда речь касалась Австрии. А когда мы сокрушались, что его изгнание переполнилось личными несчастиями, он на секунду опускал седую лысоватую голову, но в тот же миг поднимал ее и с ясным, твердым блеском в глазах произносил ясным, твердым голосом:
-- Это ничего. Лишь бы делалось дело. Это ничего.
Назавтра он уехал так же тайно, как прибыл. Перед отъездом мы совещались, как быть, если полиция будет о нем спрашивать: сказать ли ложное имя или настоящее. Сообразили, что раньше утра ждать карабиньеров нельзя, а утром Масарик уже переедет швейцарскую границу, и остановились на втором решении. Проводить Масарика на станцию было в этих обстоятельствах неудобно. Но из окон своего дома мы видели, как он, с легоньким чемоданчиком, быстрою, пружинного, молодою походкою взобрался на насыпь, к станции, вошел в вагон, и поезд помчал его к Генуе. А на прощанье в калитке при расстанном рукопожатии Масарик взглянул мне в лицо и, угадав волновавшее меня сожаление, еще раз повторил бодро, голосом, внушающим веру и надежду:
-- Это ничего. Главное, чтобы делалось дело. Это ничего. Пожаловали карабиньеры.
-- Какой иностранец был у вас вчера?
-- Профессор Томмазо Масарик.
-- Австрийский подданный?