В громадном своем доме на Тверском бульваре супруги занимали огромную квартиру почти дворцового типа, достаточно просторную для того, чтобы вести в ней два отдельные существования - параллельные, но никогда не сливаемые. Из всех своих посещений М.Н. Ермоловой я припоминаю только один завтрак, имевший настолько "семейный" характер, что присутствовал и Николай Петрович, да и то он не досидел до конца и умчался куда-то с деловым своим портфелем. Если Шубинской назначал мне свидание у себя дома, это бывало сущим наказанием: он непременно опаздывал к условленному часу, дожидаться же его приходилось в пустынном одиночестве, потому что к деловым посетителям своего супруга Марья Николаевна не выходила, хотя бы даже и к близко знакомым ей самой, как я.
Это было у них распределено педантически - до смешного. Как-то раз Марья Николаевна, видимо, случайно войдя в свой большой зал, увидала меня ждущим и изумилась, что ей обо мне не доложено. Но, узнав, что сегодня я не к ней, а к Николаю Петровичу, преспокойно удалилась, предоставив меня прежнему одиночеству. Вне приемных адвокатских часов Шубинского было и легче, и приятнее ловить в "Славянском базаре", "Континентале", в коридорах или буфете здания Судебных установлений, чем дома.
Полоса чуждости, несомненно лежавшая между супругами, не препятствовала сильному влиянию Николая Петровича на Марью Николаевну в качестве ее критика. К добру или к худу было это влияние, право, не знаю. Восторженнейший ее поклонник, заглазно, очень ревнивый к ее славе, почти не допускавший сравнения с нею других артисток, в глаза он высказывал Марье Николаевне почти исключительно неприятные суждения, в острый разрез с тем, что она слышала от других судей. Неприятные тем более, что обыкновенно очень несправедливые: чем лучше играла в данном спектакле Ермолова, тем придирчивее критиковал ее Шубинской.
Однажды, когда он довел ее своими придирками (за "Сафо") чуть не до слез, я затем откровенно высказал ему, - и присутствовавший Н.Ф. Арбенин меня поддержал, - что решительно не понимаю его странной системы внушать артистке заведомо не то, что он в самом деле о ней думает... Шубинской вытянул лицо длинною лукавою улыбкою и возразил:
-- Да, конечно, она играла как ангел, но если я ей скажу, что она была безукоризненна, то она поверит и успокоится на лаврах. Приедет к ней Кабанова (богатая купчиха, большая приятельница Марьи Николаевны), привезет калачей и зернистой икры, и завалятся они, - одна на одном диване, другая на другом, - обе - по какой-нибудь книжонке себе под нос, - и попивая в молчанку чаек, вприкуску с икрою. А как я немножко наколю ее своими булавками, она взволнуется, снова проверит себя, думать будет, работать.
-- Однако, Николай Петрович, извините, но почти все, в чем вы сейчас упрекали Марью Николаевну, было совершенно несправедливо, а некоторые ваши советы...
-- Нелепы, - как ни в чем не бывало подсказал он. - Это ничего.
-- Как ничего? А если она их примет к исполнению?
-- Ну, вот еще? Когда же это бывало?! Разве Ермолову можно учить? Разве она в состоянии играть так, как ее "научили"? Из всей моей критики она теперь запомнила только то, что - все хвалят, а Николай Петрович недоволен: значит, есть в роли что-то недовершенное, до чего я еще не дошла, а надо дойти... Ну и будет думать, работать. И вот тут-то вовсе не из критических моих советов и замечаний, а из нее самой всплывут какие-нибудь такие ослепительные моменты, что в следующий спектакль вы только ахнете: покажется она вам совсем новою...
-- А вы будете опять браниться?